* * *

 Это желтым тревожным закатом
 Наполняется отсвет и звук. 
 Я жила между «здесь» и «когда-то», 
 А теперь я нигде не живу. 
  
 Только в Ладоги белых ладонях, 
 Что округлые камни таят, 
 Только в черных обломках придонных
 Невеселая доля моя. 
  
 Человек, что спускается в сумрак, 
 Оставляет фамилию, тень, 
 Паспорт, обувь, дорожную сумку
 И становится пыль и метель. 
  
 Это страшное чувство свободы
 Под сиянием первой звезды, 
 Леденящие темные воды, 
 Бесконечные русские льды. 
  
 И теперь я безмолвна, подледна, 
 Словно рыба, что дремлет у дна, 
 Обеззвучена и первородна, 
 Недвижима, гладка и черна. 

* * *

 в русском поле растет одолень-трава,
 одолень-трава.
 постели мне постель, спой мне песню про ямщика,
 уложи меня спать-забывать,
 грудь в крестах, в кустах — голова,
 мертвой воды налей в граненый стакан.
  
 в русском поле растет одолень-трава,
 выше пояса плещется одолень-трава.
 ничего не страшно отныне мне;
 на губах моих — ржа, я дую в дуду,
 по земле раскисшей иду-пойду;
 много белых грибов уродилось в этом году,
 говорила бабка, — это к войне.
  
 в русском поле растет одолень-трава,
 хорони меня в одолень-траве,
 мертвая вода течет в головах,
 черноземом становится человек.
 забывай меня, забывай меня, забывай.
 в русском поле растет одолень-трава.
   

* * *

 А птица летела, и под кожей у нее текли реки, 
 Черная река, Гремячая река, да прочие безо счета. 
 Да пятна озер проступали на крыльях пегих, 
 Да холмы и долины, как те, что под сенью ее полета. 
  
 Летела она, да так она говорила:
 «Пой, мое горло, молчавшее от беды горло, 
 Пойте, синие ели, пойте, дворы да могилы, 
 Пой, опрокинутый в озеро город».
  
 Проступали вереск да черника у нее в перьях, 
 Оживали деревни под ее полетом. 
 Старик выходил на крыльцо, хлопнув тяжелой дверью, 
 Смотрел высоко, напевал забытое что-то. 
  
 И пела-говорила птица на языке поднебесном, 
 И были заросшие малиной дорожки — ее жилы. 
 И больше никогда не кончилась ее песня. 
 Слово-то какое — никогда — вовсе непостижимо. 
   

* * *

 А на Сретенье снег полетел волною, 
 Да такой пушистый, такой огромный, 
 Словно не решает ничто земное, 
 Словно кошка тянется спинкой томной, 
  
 Словно мне четыре, в тяжелой шубе
 Я смотрю на лучи фонаря живые, 
 Словно бабушка еще живая и любит
 Поиграть в лото, посмотреть «Марию».
  
 Я стою без шапки в России где-то, 
 Например вот, где-нибудь под Рязанью, 
 И лохмотья снега в столбиках света
 Медленно спускаются осознаньем. 
  
 И как будто я все сейчас понимаю, 
 И как будто смерть отвернула морду, 
 И как будто смеется бабушка Майя, 
 Потому что Бог живых, а не мертвых.