С разрешения Тины Катаевой, внучки писателя и первого главного редактора «Юности» Валентина Катаева, публикуем фрагменты из ее будущей книги. Это семейная хроника переделкинских жителей, история нескольких поколений, в которой реальные факты неожиданным образом переплетаются с вымыслом.
Я родилась в прошлом веке в СССР. Заснеженная морозная Москва. Ждали мальчика. УЗИ не было, а надежные признаки — живот «огурцом» и кулинарные безумства — указывали, что будет парень. Назвать ребенка решили в честь моего дедушки Валентином.
Мама, замужняя дама двадцати одного года от роду, килограммами поглощала апельсины, единственные фрукты, которые в ту зиму можно было купить в столице и за которыми даже в очередях не надо было стоять. Как же вовремя СССР и Марокко подписали торговое соглашение. В обмен на советскую нефть и промышленное оборудование африканское королевство завалило Советский Союз цитрусовыми. И наступил рай для беременных и совсем не беременных граждан Страны Советов. Апельсиновый рай.
Мама всегда обожала танцевать. Они с папой часто занимали призовые места в импровизированных конкурсах. А в последней день перед родами мама обучала своих подружек танцевать рок-н-ролл. Конечно же, под популярную тогда песню Билла Хейли «Rock Around the Clock» — «Рок круглые сутки».
Появившись на свет, я сразу закричала, а потом запихнула крошечный кулачок в рот. Акушерка торжественно провозгласила: «Пацан! Ну и горластый он у тебя, мамаша!» Но вдруг замолчала, засуетилась и промямлила: «Надо же, девочка…» А мама, сладостно зевнув после бессонной ночи, посмотрела на меня и мечтательно произнесла: «Конечно, девочка. Она у меня красавица: белокурые локоны и глаза огромные голубые, а может быть, и изумрудные…» Тут ее в палату и увезли.
Была же я с карими узенькими «китайскими» глазками-щелочками, а на маленькой лысой головке красовался темный оселедец — украинский чуб, точь-в-точь как на картине Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану».
Моему дедушке удалось дозвониться в роддом. Он был абсолютно счастлив, что у него родилась внучка. Он весело разговаривал с моей мамой, но вдруг его голос дрогнул, и он сказал: «Жаль, у нас не будет Валентинчика». Мама не задумываясь ответила: «Зато будет Валентиночка!»
В больницу никого не пускали и передачи почему-то не принимали. Однако дедушка каким-то чудом сумел передать своей любимой дочери белую махровую сирень в горшочке. На мгновение тонкий аромат заполнил все пространство. С ним в палату будто ворвалась весна и новая жизнь. Но как дедушка раздобыл такую красоту в советское время, да еще зимой, — загадка. Цветов-то толком купить нельзя было, а заполучить букетик из весьма хилых гвоздичек считалось невероятной удачей.
Мой папа, офицер, учившийся в Военной академии бронетанковых войск, был тогда на сборах. О моем рождении он узнал из телеграммы, а впервые взять меня на руки смог, когда вернулся с учений. Мне как раз исполнился целый месяц и два дня.
К весне подаренный маме кустик сирени вырос, в горшке ему стало тесно, и его решили пересадить. Вся семья долго выбирала место на нашем дачном участке в Переделкине. В конце концов папа выкопал небольшую ямку возле террасы, а дедушка опустил в нее сирень. С тех пор мы росли и взрослели вместе.
В этом году мой куст опять расцвел, вскипел белой пеной, и я почувствовала тонкий, нежный запах — тот самый аромат любви и нежности, которые мне дарили мои родные, многих из которых уже нет.
Я твой начальник
Я была единственным ребенком в семье. Меня любили, отчаянно баловали и считали умненькой игрушкой. Часто со мной возился мой двадцатилетний дядя, студент журфака МГУ. Худощавый, с вьющимися каштановыми волосами, он был для меня домашним божеством. Я ненавидела, когда он уходил, и капризничала. Тогда дядя говорил: «Деточка, скажи “руль”».
Я знала, что произносить роковое слово нельзя, иначе последует «Я уйду, а ты покарауль». И тут уже никакие слезы не помогут. Я молчала, но потом увлекалась игрой в «угадай слово» и быстро называла все предметы, которые загадывал мой кумир. Стараясь точно ответить на очередной вопрос, я теряла бдительность, попадалась в ловушку и произносила «руль». После этого властитель детских дум убегал на очередное свидание.
В какой-то раз мне удалось продержаться, наверное, минут двадцать. Тогда мой любвеобильный студент, опаздывавший на встречу с очередной красоткой, загадал нечто новенькое — предмет, который ставят на плиту, зажигают газ, и вскоре он закипает, а из носика у него идет пар…
Я пришла в полный восторг от такого легкого задания и радостно завопила: «Чайник, чайник!» И тут произошло невероятное: дядя расхохотался и произнес: «Я твой начальник! И я немедленно ухожу!»
Английский по сырной методике
Мне было года три, когда мой юный дядя решил, что я непременно должна заговорить по-английски. Он посадил меня на стул, сам сел рядом на корточки и стал произносить непонятные слова, а меня заставлял их повторять. Мне ужасно хотелось удрать и быстро влезть под кресло, где спала кошка. Но еще больше я мечтала подобраться к обеденному столу, встать на цыпочки и посмотреть, нет ли там чего-нибудь вкусного. Больше всего я любила «Российский» сыр. Его ароматный запах и нежный, чуть сладковатый вкус сводили меня с ума.
Как дядя догадался — не знаю. Но он интуитивно применил методику пищевого вознаграждения знаменитого физиолога и любителя собак Ивана Павлова. Он ставил на стол тарелочку с аппетитным светло-желтым кусочком сыра. Когда же я пыталась дотянуться до предмета вожделения, неизменно звучало: «Скажи “плиз, чиз”, тогда получишь». Затея увенчалась успехом. Я выучила волшебную фразу.
Меня кормили строго по часам, но если я произносила заветные английские два слова, то тут же получала кусочек любимого сыра. И вот однажды магическое «плиз, чиз» не сработало, и я получила что-то не то. Того самого советского в доме не оказалось, и мне дали тонкий лепесток твердого и весьма соленого швейцарского сыра. Тогда я расплакалась и сказала: «Я просила плизика, а вы дали мне чизика». На этом мои занятия английским были прекращены.
Подруги и их пупсы
Как найти настоящую подругу? Нет ничего проще: надо просто вовремя вылезти из канавы с крапивой. Мне, по крайней мере, это удалось!
Мне было лет пять-шесть, когда приятели моих родителей решили познакомить свою дочку Марину со мной.
Настал судьбоносный день. Марину предупредили, что ей предстоит знакомство с замечательной, чудесно воспитанной и во всех отношениях очень положительной девочкой — примером для подражания. И по этому поводу ее нарядили в ненавистную юбку, в которой ни на дерево, ни на забор не залезть, и раз десять гоняли мыть то руки, то лицо…
На даче мы жили на одной улице, но в разных ее концах. Делегация отправилась к нам в гости. Марина уныло плелась возле своей мамы, втайне мечтая, чтобы встреча с невероятной занудой, с которой не пойми почему надо брать пример, не состоялась. Она была готова пообещать все что угодно, лишь бы ненавистное рандеву отменилось. Да, она готова добровольно мыть руки, правда, только перед обедом. Она не будет без разрешения выходить за калитку. Ну или очень-очень редко, когда никто точно не увидит. Она даже готова есть манную кашу, без капризов ложиться спать и больше никогда не пить воду из миски своей собаки…
Процессия подошла к нашей даче. Возле ворот стояла кучка взрослых, и никаких детей.
Ура! Свобода! Знакомство не состоится! Но тут из ближайшей канавы показался кучерявый ангелочек в воздушном светло-розовом платье. Майская роза, не иначе! Или клюквенная пастила? Марина обожала шоколадные конфеты, а вот пастилу терпеть не могла. Брр… Однако размышления о сладостях вовсе не мешали малышке наблюдать. И вдруг она поняла, что не все так плохо: платье-то у хорошей девочки заляпано, кое-где порвано и все в репейнике, лицо угваздано, руки исцарапаны… Похоже, «наш человек». К этому моменту я выбралась на дорогу, лихо вытерла кулаком сопли и пробасила: «Меня Тина зовут!» Стало ясно — своя в доску.
Лед недоверия мгновенно растаял, мы стали каждый день ходить друг к другу в гости. Мы шагали по дороге, таща в руках тяжеленные сумки с игрушками. Ну а как иначе: вдруг кукол, кастрюлек, чашек, мебели или еще чего не хватит. Нас всегда провожал кто-то из взрослых, но нести наши сокровища мы никому не позволяли. Свои игрушки, как известно, не тянут…
Что касается кукол, то неземной красотой они вовсе не блистали. С одежкой же для них вообще была беда. Но на помощь пришла моя бабушка. Из разноцветных лоскутков и обрезков она шила умопомрачительные туалеты для резиновых куколок: всевозможные «принцессные» платья, накидки, шляпки… Вязала кофточки, штанишки и шапочки для пластмассовых пупсов-голышей.
Прошло время. Я стал мамой в конце 80-х, а Марина — в начале 90-х. Тогда купить, точнее добыть, что-либо для ребенка было весьма проблематично. Но наши дочки были одеты, как настоящие принцессы. Конечно же, благодаря моей бабушке, которая когда-то обвязывала и обшивала наших игрушечных пупсов.
Честное собачье
Почти у всех обитателей писательского поселка Переделкино жили кошки и собаки. Когда я была маленькая, у нас было две собаки. Степка — белая болонка, весьма избалованный и капризный парень, желавший спать исключительно в кровати моей бабушки. Особенно Степка любил, набегавшись по лужам и грязи, прорваться в заветную постель, хорошо вытереться о белоснежное накрахмаленное белье и с чувством выполненного долга разлечься на подушке. Всем своим видом он показывал: «Ругать нельзя, я лапы вытер!»
Второй пес — достаточно крупный рыжий добряк и обалдуй Мишка. Его мать сеттер согрешила с «дворянином». Вот и получилась, как говорила моя мама, помесь бомбы с мотоциклом. Он жил в зеленой деревянной будке с круглым входом, но при первых же раскатах грома пулей летел в дом. Мишка безумно боялся грозы.
Степка и Мишка очень любили, когда кто-то из обитателей нашей дачи брал их на прогулку. Тогда гуляние было непременным атрибутом добропорядочной загородной жизни. Основных маршрутов было три. Самый долгий пролегал по Самаринскому лесу, самый короткий вел на местное колхозное поле, которое окрестили Неясной поляной, а побродить минут на сорок — час обычно отправлялись по поселку — Вокруг света. В каждом походе для собак была своя прелесть. Но иногда, не дождавшись нерадивых хозяев, наши доблестны молодцы удирали с участка. Пролезть под деревянные ворота Мишке не удавалось, поэтому он делал подкоп под забором-штакетником, а Степка первым вылезал в дырку. Потом они, опьяненные воздухом свободы, носились по улицам.
Бывало, что беглецов приводил домой кто-то из знакомых. Тогда бравые парни плелись, как понурые ослики, а завидев нас, подобострастно виляли хвостиками, быстро просачивались в еще только приоткрытую калитку, а потом неслись, как угорелые, к будке и прятались в ней. Их никогда не наказывали, однако псы прекрасно понимали, что нашкодили. Но как сказать: «Вину сознали, больше не будем… Честное собачье!» — не знали.
А однажды, когда наши веселые ребята в поисках приключений или дам своего сердца отправились в очередное путешествие по поселку, им не повезло. На их пути повстречалась соседская здоровенная немецкая овчарка Аргон. Он наших фраеров не любил и конкуренции в вопросах адюльтера не терпел. Чем уж ему не угодил Степка, не знаю, но Аргон накинулся именно на него и прижал маленькое, хрупкое тельце к земле.
Мишка, ни секунды не раздумывая, помчался на помощь. Весовые категории были разные, силы не равны, но рыжий добряк набросился на огромного пса аки лев или львенок и отбил своего друга.
Домой приполз истекающий кровью Мишка, а за ним семенил Степка. Оба забрались в будку, а пока мои родители ездили за ветеринаром, Степка не отходил от своего защитника и неистово зализывал раны героя, спасшего его маленькую собачью жизнь.
Тунеядцы и море
Время хрущевской оттепели. Мне было года три-четыре, когда мама и папа повезли меня на Черное море. Самолет приземлился в Симферополе, и оттуда мы добирались на машине до Коктебеля. Серовато-жемчужное марево. Высокое, но будто полинявшее небо. Пыльная дорога. Вдоль обочины выстроились огромные кипарисы, дикие оливы, какие-то кусты, а за ними простиралась бескрайняя степь.
Вдруг пейзаж изменился: показались горы. Поворот дороги, и взору открылась лазурная водная гладь. И тут я закричала: «Смотрите, смотрите, какой большой пруд». Так я впервые увидела море.
Отдых пролетел незаметно. В памяти всплывают лишь отдельные сцены, как бы разрозненные кадры кинохроники.
Галечный пляж, тенты и топчаны, сколоченные из деревянных реек. Я у самой кромки воды собираю ракушки и камушки… А вот я уже прыгаю на волнах… Мама говорила, что вытащить меня из воды было невозможно. Я купалась до посинения. Нет, это не фигура речи. Я, дрожа от холода, выскакивала на берег с синими губами и бросалась к маме греться. Ее «восторг» неописуем: нежишься себе на солнышке, а тут на тебя тринадцатикилограммовая ледышка падает…
Для всех граждан СССР 1960-е стали оттепелью, а для облюбовавшей Коктебельский залив творческой богемы это был разгар весны: буйство красок жизни и дурманящий аромат вольной волюшки. Иллюзия абсолютной свободы. Отдыхавшие в Коктебеле маститые и лишь начинающие писатели, поэты, художники, музыканты и артисты попадали в особый мир, где свободомыслие правило бал. И здесь можно было ходить в шортах, что в советское время считалось аморальным… Тут родился и своеобразный гимн вольности:
Прекрасна крымская земля
Вокруг залива Коктебля:
Колхозы… совхозы… природа!
Но портят эту красоту
Сюда приехавшие ту-
Тунеядцы, моральные уроды!
Они ночуют под кустом,
Не занимаются трудом
И спортом… и спортом… и спортом.
Не видно даже брюк на них,
Одна девчонка на троих,
И шорты… и шорты… и шорты.
Девчонки вид ужасно гол…
Ну и так далее.
Отдых закончился. Мы вернулись в Москву. И тут, не успев войти в дом, я радостно спела бабушке и дедушке, по которым ужасно соскучилась, новую песенку. С особым чувством я прогорланила: «Один купальничек на ей, а под купальником у ей — все голо, блям, все голо, блям, все голо».
Всеобщий шок. Немая сцена. «Ревизор» Гоголя отдыхает! Я почувствовала что-то неладное, забралась к обожаемому дедушке на колени, стала ластиться и, не зная, как выразить свою любовь, прижалась к его щеке и нежно прошептала: «Деда, ну ты очень большая жо…»
На следующий год я на море опять поехала, но с бабушкой и дедушкой.
Танец маленьких ворон
Конец 1960-х. Москва. Заштатный обшарпанный районный Дом культуры где-то на окраине города. Небольшой зал с разностильными скрипучими стульями почти полон. И треть публики — мои всевозможные родственники и друзья семьи. Все с нетерпением ждут, когда начнется отчетный спектакль нашего хореографического кружка.
Моя бабушка замерла в ожидании. Вот-вот откроется занавес и на сцене появлюсь я — ее внучка, будущая звезда и гордость советского балета, которая когда-нибудь исполнит роль Одетты в «Лебедином озере» или в крайнем случае — «Танец маленьких лебедей».
Всю жизнь моя бабушка была одержима балетом. В детстве она, дочь политэмигрантов из Российской империи, жила в Англии. В школу пошла в Лондоне, где за любые шалости и провинности учителя нещадно лупили девочку указкой по рукам. Особенно если спинку и голову не так держала… Осанка, главное осанка, ведь никогда настоящая леди не может позволить себе… Даже если нестерпимо плохо, больно, обидно и рушится самая заветная мечта — мечта стать балериной. Родители, как она ни умоляла, в балетную школу ей поступить не позволили, а ослушаться она не посмела.
В 1920-е бабушкина семья вернулась в Россию. В Москве началась совсем другая, взрослая жизнь, но балет так и остался ее навязчивой идеей, страстью, почти мистическим наваждением. Именно с бабушкиной легкой руки ее племянница очутилась в балетном училище, а потом танцевала в Большом театре. Правда, в кордебалете.
Но бабушке этого было мало. Как только мне исполнилось семь лет, она сшила мне из белой бязи поманельку, нечто похожее на балетную пачку, и отвела в хореографический кружок. Взять малышку, у которой совершенно не было слуха и балетных данных, согласилась Мира Михайловна — в прошлом солистка Большого театра, которая в далекие 30-е познакомила моих бабушку и дедушку.
Целый год тетя Мира делала все возможное и невозможное, чтобы вывести меня на сцену. И вот наконец долгожданный момент настал.
Балет, действие которого разворачивалось в сказочном лесу, начинался с танца маленьких ворон. Огромный серый пыльный занавес должен был вот-вот открыться. Мы, человек десять-двенадцать, выстроились друг за другом по росту за кулисами. Я — самая маленькая — стояла последней. Волнение невероятное. Казалось, что сердце колотится где-то в горле и готово выскочить наружу…
Зазвучала музыка. И мы должны были друг за другом выпорхнуть на сцену. Но в этот момент у меня с головы сполз оранжевый бумажный клюв. Я постаралась поднять руки и поправить его, но помешала серо-черная пелерина — мои крылья. Каким-то чудом клюв на место водрузила, но чуть замешкалась. А тут вся наша воронья стая уже на сцену вылетела, ну я и помчалась ее догонять. Но право и лево перепутала. И получилось, что все в одном конце сцены танцуют, а я в гордом одиночестве порхаю в другом…
То ли вечность прошла, то ли один миг… Как и что я изображала — все в тумане. Очнулась, когда вся наша стая пернатых уже за кулисами стояла и к выходу на поклоны готовилась. А я-то как после такого провала на глаза бабушке покажусь? Стыд, отчаяние, слезы душат… И тут вдруг вспомнились бабушкины рассказы о ее детстве, и будто кто-то произнес: «Осанка, главное осанка, ведь настоящая леди никогда не может позволить себе…»
И я вышла на поклоны с гордо поднятой головой! Зал неистово аплодировал, а на глазах моей бабушки сверкали слезы.
С тех пор на театральные подмостки я больше никогда не выходила.
Прошли годы. Один век сменился другим. Но бабушкина страстная увлеченность балетом никуда не делась. В свои восемьдесят с хвостиком она стала обучать мою семилетнюю дочку искусству бросать батманы.
