Бабушка была верующая, но при этом нельзя сказать, что сильно воцерковленная. Пыталась соблюдать посты, но в семье, где никто не соблюдает, это сложно. Особенно во времена дефицита продуктов, когда слово «купить» уступало место слову «достать».
Вот на Пасху надо было достать яйца, сто штук на две семьи, чтобы покрасить. Зачем столько много? А вдруг больше их не будет. Как и стирального порошка. Кончились запасы начала 90-х, кстати, уже в XXI веке.
Кроме яиц, надо было купить кулич, тогда она назывался «Кекс весенний». Потом все собрать и пойти в Леоновскую церковь освящать. Я увязывался с бабушкой, мы стояли в очереди практически до метро «Ботанический сад». Однажды я в этой очереди попросил бабушки купить крестик. Кажется, я к тому времени был уже крещен, хотя крестили меня поздно, уже в средней школе. Не знаю почему, но, видимо, чтобы я сам все осознал.
Еще у бабушки была почерневшая старая и очень дешевая, как я сейчас понимаю, икона Николая-чудотворца. Небольшая, без оклада. Поэтому помещалась она за банками с крупами и доставалась только по каким-то неведомым мне тогда случаям. И быстро убиралась обратно, чтобы никто не видел. Других икон в доме не было.
И почему мне тогда не показалось странным, что икона не висела в красном углу, а пряталась за банки с крупами? Хотя если бы я спросил, мне бы, наверное, ответили, что ее некуда вешать. Квартира маленькая, хрущевка, а обитало четыре человека, да и еще коты. Бывало, что один, а бывало, что два.
Когда к бабушке приходили соседки, часто разговоры уходили в детство. Из них я и узнал, что бабушка окончила пять классов бывшей церковно-приходской школы, а учитель мог за непослушание огреть линейкой.
И это на меня производило большее впечатление, чем рассказ о том, что ее мать с отцом и брата с семьей сослали в Сибирь. Ее рассказ был коротким — продавали клубнику, а было нельзя. И никто, в том числе моя мама и моя тетя, не сомневались в этой версии. Ну да, еще же из школьной программы я помню про раскулачивание.
Как-то бабушку нашла ее подруга детства, с которой они росли в деревне Парфеньково, что под Яропольцом и рядом с усадьбой Гончаровых, куда ездил свататься Пушкин. Но бабушка такие подробности, может, не знала, может, забыла, поэтому не рассказывала.
Так вот, баба Клава жила в соседнем районе, бабушка к ней пару раз ездила, она к нам нет, потому что у нее были больные ноги. Так что дружили они в основном по телефону. И бабушка всегда удивлялась, как она ее нашла.
Уже сейчас я бы тоже задался вопросом о том, почему баба Клава нашла бабушку только после окончания советской власти, будучи на пенсии. В советское время ведь были адресные бюро, а бабушка никуда не скрывалась, поэтому и искать ее было не надо.
Чаще бабушка стала ходить в церковь, когда возле метро «Свиблово» поставили деревянную часовню. Служб в ней, видимо, практически не было, но бабушка ходила ставить свечки.
А когда я ее спросил, почему она не вступила в партию, она ответила, что верила в Бога. И вот тут, как я сейчас понимаю, надо было цепляться за ниточку и тянуть.
Но ни я, ни другие родственники не потянули. Почему? Ну потому, что действительно ее мать с отцом могли раскулачить. Мать вернулась, а отец так и остался в Сибири. Но Сибирь кажется таким собирательным образом. Потому что это могли быть и степи Казахстана, и Воркута, пока мне не удалось узнать.
А в 2003 году бабушка умерла. Умерла, так никому и не рассказав многого. Возможно, не смогла сформулировать, возможно, тяжелая жизнь, война и репрессии научили ее не доверять даже самым близким, а возможно, она боялась заставить переживать нас.
Уже позже люди, которые составляли списки жертв репрессий, сказали в ответ на мою историю про выращивание клубники, что в этом надо покопаться.
И вот они накопали…
Шишова Прасковья Ивановна, Шишов Александр Иванович, Шишова Мария Степановна… База данных «Жертвы политического террора в СССР».
То есть понятно, что арестовали и сослали, как говорила бабушка, в Сибирь не за клубнику.
Дальше искать было сложнее. Я нашел и запросил номер архивного дела, но начался ковид и режим самоизоляции, поэтому с поездкой пришлось повременить. Зато появилось время покопаться в интернете.
И вот совершенно случайно через название деревни Парфеньково я нашел житие новомученика дьякона Николая Цветкова. Тут я понял, что, к сожалению, в таких публикациях даже одна опечатка может помешать найти правду. Если бы не пандемия, я бы вряд ли углубился в поиски просто из-за отсутствия времени. А такой поиск правды может поменять в человеке многое.
В публикации на одном из сайтов РПЦ было сказано о семье Шишаевых, что, скорее всего, опечатка. Потому что все данные говорят о Марии Шишовой, невестке моей прабабушки Прасковьи Ивановны. Все они жили рядом, а бабушка иногда мимоходом говорила, что кто-то из ее родственников был старостой в храме, куда они ходили. И вот так я выяснил, что в житии святого речь идет о той самой родственнице, а именно жене бабушкиного брата.
Уже потом я узнал, что об этом факте не знали даже ее дети. Они пытались получить архивные документы, добиться реабилитации, но, как ни странно, удалось только второе. Настоящих причин ареста и ссылки они не знали. То есть мать с отцом не признались им, что пострадали не за клубнику, а за веру. И вот тут, как никогда, явно начинаешь понимать, что главной целью репрессий были даже не количественные планы, а желание посеять страх. Такой страх, чтобы даже дети не знали, через что пришлось пройти ссыльным.
Дьякон Николай Цветков первый раз был арестован в 1918 году, в 1923 году его арестовали вновь. Причем обвинили в подстрекательстве к убийству толстовца Семенова. На том основании, что его жена ездила к дьякону за советом. Убийцей оказался односельчанин Семенова, который отомстил толстовцу за домогательства к жене.
Цветков же, как сказано, в приговоре почитался в Волоколамском районе за святого и критически отзывался о толстовце. В итоге это сочли подстрекательством к убийству, дали 10 лет лишения свободы и написали статью в «Правде».
Отпустили дьякона по амнистии в 1929 году. Идти ему было некуда, и он пришел к церковному старосте в Парфеньково. Это прознал председатель сельсовета Василий Юдин, который и доложил куда следует.
Позже из весьма скудных архивных материалов я узнал, что семью Шишовых отбили односельчане, учинив буквально бунт. Потом это стало поводом приписать им агитацию против колхозов и религиозную пропаганду. Но в 1931 году арестовали только Цветкова и случайно оказавшуюся в Парфеньково насельницу уже закрытого в то время Бородинского монастыря Прасковью Булееву.
Тогда Цветкову и Булеевой дали всего три года за распространение слухов о пришествии антихриста. После освобождения он в Парфеньково уже не вернулся и поселился в Волоколамске. Там его арестовали еще раз в 1937 году, и 26 сентября его приговорили к расстрелу, а через день приговор привели в исполнение на Бутовском полигоне.
Вся эта долгая история показала, что именно односельчане спасли от репрессий мою бабушку, ибо в 1931 году она была еще школьницей и могла оказаться либо в ссылке с семьей, либо в детском доме. Потому что за Шишовыми пришли уже в начале войны, несмотря на то, что Волоколамский район стал одним из главных мест, где Красная армия вступила в бой, чтобы не пустить немцев к Москве. Бабушка уже была на трудовом фронте и рыла окопы. Возможно, в Дубосеково, где бой приняли герои-панфиловцы.
И вот отстоять верующую семью, старосту храма односельчане уже не смогли, поэтому они отправились по этапу. Бабушка говорила, что в Сибирь, но ведь это такое общее наименование места для ссыльных.
Как бы там ни было, не вернулся только прадед Александр Владимирович. Прабабушка Прасковья Ивановна застала смерть Сталина в Москве, в бараке города Бабушкина, сейчас это московский район Свиблово, где жила с семьей моей бабушки.
Знал ли кто, откуда она пришла и за что туда попала? Наверняка нет, потому что говорить боялись. А те, кто знал, боялись найти и проведать. Как та самая баба Клава, с которой моя бабушка дружила в детстве. Уже после распада СССР она возобновила общение с подругой, чья семья была репрессирована. Надо сказать, что бабушка ее очень любила, а я ее совершенно не осуждаю. Никто не представляет сейчас, как повел бы себя в такой ситуации.
Мы ничего не знаем о том, как жили люди, которые пострадали за веру. Есть много свидетельств того, как жили диссиденты, которые были интересны зарубежным радио и газетам. Они выпускали мемуары, прозу, радиопрограммы, но до нас практически не дошли свидетельства тех, кто не отрекся от веры даже в лагере.
Единственные источники — житие святых, то есть новомучеников, но этого очень мало и касается тех, кто погиб за веру и был погребен в общих могилах в разных очень страшных до сих пор местах бывшего СССР.
Вся отечественная литература построена на описании судьбы маленького человека. Буквально от Федора Достоевского до Эдуарда Лимонова. Если себе представить такой сборник, то издать его надо с вырванными страницами. На них должны были бы быть рассказы и повести об обычных и часто даже неграмотных людях, которые, несмотря на все испытания тюрьмой, пронесли эту веру. И многие из них не могли пойти в церковь, потому что боялись потерять работу и зарплату, на которую кормили детей.
Интересный, но очень страшный феномен, требующий осмысления, заключается в страхе, который был у этих людей и тогда, когда бояться уже стало нечего. Почему бабушка прятала старенькую иконку даже тогда, когда могла без всякой конспирации ходить в церковь?
Я долго думал о том, как найти сведения о председателе сельсовета Василии Юдине, который сдал своих односельчан НКВД. Ничего я о нем не нашел, но, честно говоря, особо и не искал. Может, он сгинул в лагерях, может, построил успешную карьеру… Его поступок известен и нашел свое место даже в житии святого. Это и есть для него самое большое наказание.
Пытаться найти его родственников я передумал. И не только потому, что это требует сил и времени. Просто я не знаю, что сказать им при встрече. В конце концов, за своего отца, деда или прадеда они не отвечают. Правду же они могут и не хотеть знать. Тогда ведь это тоже своего рода наказание.
Простил ли я Василия Юдина? Это сложный вопрос, на который у меня нет ответа. И это как раз главный вывод из всего моего небольшого расследования в пандемию. Раньше, когда я читал, как дети жертв репрессий ищут палачей и доносчиков, я этим восхищался. Теперь — не восхищаюсь.
Дело в том, что дьякон Николай Цветков, когда его обвинили в распространении слухов об антихристе, сказал: «Разбирая настоящее положение в стране, можно отметить два признака пришествия антихриста на землю. Первый — это появление ненависти друг к другу. Часто можно слышать, когда человека осудили на восемь лет, не сожаление о нем, а такие, например, выражения: “Мало, надо бы осудить на десять лет”. И второй признак — совершенно пропала любовь друг к другу».
И вот эти слова оказались для меня не менее важными, чем восстановление истории семьи. Тем более что они были сказаны не на проповеди, а на допросе. И именно так Николай Цветков боролся с тем страхом, который сеяла советская власть среди верующих, поэтому он ее и не боялся. Как верующий человек, считавшийся святым среди прихожан, он не боялся и смерти.
Вряд ли можно говорить именно о прощении председателя сельсовета, написавшего донос на своих односельчан. Тем более история в принципе уже все рассудила. Но желание отомстить или спрятанное внутрь зло будут выращивать ненависть, а не любовь к ближнему.
Так что, если вдруг мне случайно встретятся потомки Василия Юдина, я процитирую им слова Николая Цветкова. А то, что вера и любовь победили ненависть и страх, они и так знают, потому что антихрист, несмотря на упоминания на допросах в НКВД, так и не пришел.
