В издательстве «Альпина.Проза» выходит книга Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком. Дневники. Проза. Письма». Все тексты, вошедшие в сборник, посвящены Елене Щаповой и публикуются впервые. С разрешения издательства публикуем фрагменты из этой книги.
7 сентября. Вчера весь день с ней по телефону от Димы. Сегодня печатаю и говорю с ней. Вчера сказала, что любит меня. Сегодня — хочу тебя. Лежит больная, и увидеться не можем. Целый день стучу на машинке и говорю по телефону.
Вечером читал у Колодзий. Зачем? Никому это там не нужно. Один Пацюков был более или менее приятен. Твердо запомнить — читать вообще пореже и совсем не читать, когда просто так приглашают. Я не мальчик. Неприятный пустой привкус.
Письмо от жены, спокойное. Кажется, она вняла моим советам и стала вести себя там прилично. Завтра ну и день будет. Что Виктор, уедет ли? Смогу ли я прийти к ней? Бог мой — всего один день мы проведем вдвоем.
8 сентября. Все люди мне чужды. И я ищу не чуждых. Вот в ней, в Елене, очень много меня. Часть небольшая есть в Брусиловском. Часть меня есть в Сапгире. Во всех, с кем я дружу, есть часть меня.
Я ежеминутно живу как в легенде. Я счастлив, что я один в желтой комнате в масляной краске стен. Что тихо и пусто, что она звонит и говорит.
Создать такое направление, что ли: «шизизм» — необыкновенность, сумасшествие в творчестве, психологизм в стихе. В живописи это Ван Гог, Сутин, Яковлев. Изъеденная нервность.
«Золотой век» — нервная вещь. И в радости, и нечто от эллинизма. Эти 11 страничек мне очень дороги, ибо тут впервые о радости. Эта вещь мудрее, чем я. Я могу не понимать, а в ней понимание, и мудрая радость, и бегущие желания. Я подыскал соответствие своему состоянию тогда — верно.
* * *
Приехали соседи с дачи. Вроде ничего. Она — маленькая говорливая старуха. Он из тихих тружеников. Главное — простые люди. Тьпфу-тьпфу, чтоб не сглазить. Дай Бог жить нормально. Еще один сосед выйдет из психдиспансера через неделю. Посмотрим. Говорят старики, «выпимши» он бывает каждый день. Ну и Бог с ним. Отдаленно быть и не давать запанибрата. Пару раз можно выпить. Посмотрим.
* * *
Ты для меня недостижимая мечта. — Обретаюсь в ничтожестве. Ветер взволновал гриву женщины — под моим окном проходила. Я вздрогнул — я обретаюсь в ничтожестве. Я даже не верю, Елена, что ты для меня когда-то достижима. Ты больна, и звонишь мне, и говоришь чепуху, когда там он приближается к тебе и телефону. Как же мы увидимся, и когда он уедет на тот единственный день. Не завтра, нет. Послезавтра? А уедет ли он в Прибалтику, как собирался. Больше чем на неделю? Уедет ли? И будет ли мне счастье любить тебя, быть с тобой — милая моя эгоистка и любительница тепла и роскоши. Ах!
Сейчас в основном мое занятие — я рисую себе картины, как мы будем с ней и что у нас будет с ней. Эти картины томят меня — я представляю себя и ее — ту неделю, которую мы проведем не разлучаясь. И мне страшно и больно — вдруг этого не будет — он увезет ее с собой, вдруг? Ничего у меня нет, хоть этим меня не обидь, о ты, дающая, о вы, дающие! Впрочем, забыл — у меня есть талант — но на что он мне — на что. Он ведь другим, а не мне. Они пользуются.
Сырая глубокая осень. Ветер, надо закрыть рамы. Темно. Тучи. Кончается жизнь. Только с ней и под одеялом, хорошо и нужно. Ведь будем под землей — что же не можем вместе. О! Я добьюсь и счастья, и кофе, и будет приходить всегда, и спать будем, и не захочет уходить. Ноги мои целовать будет. Будет! Потому что люблю ее. Потому что нечего больше делать мне в мире.
9 сентября. Иногда мне видится, что когда-то, через года, я напишу стихи собирания духа под Киплинга, может, для Че Гевары, и бодрое военное утро гражданской войны увидит меня… Впрочем, все это бред. Но я бы мог. Все на свете, только б выцветший мундир пехотного офицера!
10 сентября. Мне скучно — бес! Надоело ее ждать. Она выздоравливает и уже звонит реже. Надо ей это сказать. Что ж такое — я должен мучиться один? Это я о Лене.
* * *
Безумная жена вдобавок стала художницей.
* * *
Лена. Я хочу ее, и всегда эротические видения. Когда, что? Как быть с ней? После этих слов позвонила, и коротко говорили. Я сказал, что скучаю, и она, и еще несколько слов. И вдруг — Эдинька, я с тобой прощаюсь. Не обижаешься? Я говорю — ну что ты! Спок. ночи. Видимо, он пришел или же подошел. Эх, судьба моя!
Купить духи. Подстричься.
12 сентября. Она — мелкая дрянь. Боязливая за свою привычную жизнь, за свои удобства. Да — но я волен был выбирать не дрянь и не боязливую за удобства.
Вчера с утра к Баху поехал. У него выпивал и ел курицу. А потом пришел Беленок Петя, и потом встретились у дома Дружбы с зарубежными Странами с поэтом Славой Лёном. А потом туда же подошел Губанов (!) и его телохранитель — Парфен такой (Парфенов). Поехали в мастерскую Беленка. Пили там. Позже поехали к Алейникову, в смысле к Пацюкову, где Алейников читал стихи. Был он в моей старой куртке (!), в которой я приехал в Москву. Идиоты искусствоведы из Ленинграда — что-то типа скандала с ними (я и Бах) о Яковлеве. Губанов спал. Да, с ним прекрасные отношения — целуемся. У Беленка он читал стихи. Да что нам делить — мне и себя, и его, и Алейникова было жалко — никому мы не нужны. Морозов. Алла Морозова и т. д. Последние три рубля пропил.
* * *
Я, наверное, немножко глуповат. Мне так нравится, что все у меня по-взрослому: сигареты курю сейчас, машинка на окне стоит. Что денег всего 25 копеек осталось. Прогулял? — думаю я даже с гордостью некой, что мол взрослый, гуляю. Боже, и это человек, который уже сколько лет живет один, и должно бы все надоесть! Вот где, очевидно, поэзия, вот где ее истоки. Всегда удивление миром. Редко я на него жалуюсь.
* * *
Жизнь состоит в изменении. Поэтому я и влюбился, и придумал себя. Ибо я хотел изменяться, и изменялся и изменяюсь.
* * *
В моей комнате нет принадлежностей, но она красива. Ее убрало солнце, и в ней есть я.
* * *
Она звонила, что завтра встанет, встретимся. Ах, она надоела мне.
* * *
<…>
16 сентября. Приснилось, что у кровати выросли деревянные руки и душат меня за горло.
* * *
Какой у меня секрет? Никакого. Я только следую себе в стихах. Никогда не гляжу на общий поток, поэтому уже сейчас — не печатаясь — я популярен. Уже и редакторы меня знают, хоть я к ним не хожу. Какой там секрет. Я спокойно пишу свое.
* * *
Людям должно помогать. Пусть они вспомнят, подумают, что в это время еще существую на земле я. Живу где-то в Москве. Иду по какой-то ее улице. Ору в одной из миллионов ее комнат. Лежу на топчане, курю сигарету. Люблю Елену. И что я глуп и дьявольски мудр одновременно. Они должны сказать — у нас есть он! Он, который не продается, не покупается. Он — у него ничего нет. Вон какой невероятный.
* * *
От нее не слуху ни духу сегодня. Денег у меня 3 коп. Даже не могу выехать из дома. Еще чуть сыра и колбасы, что она мне покупала. Курю сигарету. Кончилась копирка. Утром звонил Бах, говорил о Лит. газете, о Веселовском, чтоб я пришел, может, выберут чего. А что они выберут? Еще о «Юности» и Славкине и пр.
* * *
Вчера вечером Сидур говорил также о журнале «Юность». Чтоб я выбрал несколько (4–5) стихотворений. А он их покажет Ряшенцеву и т. п. Вряд ли чего выйдет, но с понедельника, может, и стоит этим заняться.
* * *
Вечером Штерну продал один свой авторский даже сборник. Потом поехал к Генриху в 10.30, потому что она была там. Отвез ее домой, и вот приехал. Уже стало 3 рубля. Безденежье, кошмар, неприятно, и жена где будет жить?
* * *
Пришло время писателей и художников, композиционно оформляющих отрезки духа, а не принадлежащих к определенному направлению, как было раньше. Они пользуются любыми средствами (то есть различными), а не принадлежащими одному направлению. Могут применять какие угодно приемы, не боясь разрушить свою целостность. Их целостность другая, она в другом — в духе. В некотором пропитывающем все их произведения духе, миазме, воздухе.
Все делает тот. А этот страдает только от приказаний того. Тот агрессивен, напорист и не считается с этим. Этот говорит: не могу, не имею сил, зачем приближаться к этой женщине. Тот же, не обращая внимания на мольбы этого, приближается к женщине. Тот как провидение, как рок для этого. Этот хочет жить в комнате своей теплой, всегда хочет болеть у себя дома, лежать. А тот — он заставляет ходить по чужой комнате из угла в угол, писать, карабкаться, бедного задыхающегося этого. Вот что происходит во мне.
Я себя представляю только в одном измерении — занимающимся любовью с тобой, любящим тебя, а иначе нет. И тем более как страшно, что не могу этого делать. Причина? Поэт.
