— Город, который ты знаешь с суши, и город, на который ты смотришь с середины реки, — не один и тот же город. Иногда это вообще два разных города.
(Помня, сколько Крот может выпить, находясь на суше, я не удивился этому высказыванию, поскольку знал, что на воде Крот пьет кратно больше.)
— Город, когда смотришь на него с реки, другой город, и нужно очень аккуратно выбирать, где высаживаться. Или можешь высадиться в таком месте…
Ты же знаешь, я свой Н-ск исходил вдоль и поперек. Бывал даже в таких местах, куда можно попасть, только пролезши через две спирали Бруно…
(«Пролезши»… Крот начитанный, в речи его встречаются подчас самые неожиданные обороты. Обожаю Крота. И боюсь. Да, боюсь.)
— На реке с тобой происходят самые неожиданные вещи. Однажды плыли по Н-ску с К. и девушкой-фотографом. Пили ужасно. (Если Крот говорит, что пили ужасно, значит, речь действительно идет о чем-то запредельном.) Где-то на полпути девушку высадили. Но я помню, меня не отпускало впечатление, будто она осталась. Нет, даже не так. Она вышла. Но ее место заняло какое-то существо из реки. Я его не помню, но рядом с ним мне было страшно. Оно ссорило нас с К. К. рычал и почти бросался на меня. Было темно, мы сидели посреди реки, К. рычал и гавкал, именно гавкал в мою сторону, а это существо сидело меж нами и смеялось. Я, честно скажу, был уверен, что К. может убить меня, даже был уверен, что убьет. Честно. Помню, существо хлопало в ладоши.
Я потом говорил с К., он сказал, что у него тоже было ощущение, что с нами в лодке есть кто-то третий.
Река — отдельная реальность.
Я в своей жизни ни разу не видел ирисов, растущих вне клумб. А вот когда мы плыли по реке, я видел растущие по берегам дикие ирисы.
Ты знаешь, что у нас на Клязьме есть островок? Нет? Я тоже не знал, пока не проплыл Н-ск по реке от начала до конца. Да, остров. На острове разрушенная рыбацкая хибара. И сам остров очень странный. Ощущение, что он не стоит на дне, а плавает, что ли. Там Клязьма разливается, он посреди этого разлива и, кажется, сейчас уплывет. На него ступаешь, он играет под ногой. Очень странное место. Остров зарос тростником. Развалины. Готов уплыть, но не уплывает.
Однажды плыли, и я увидел человека… То были задворки Г-ской фабрики. Фабрика заброшена, разруха. И он сидит посреди этой разрухи на берегу реки, опустив руки в воду, и хлопает под водой в ладоши. Просто хлопает. Редко так. Смотрит на нас, проплывающих мимо, хлопает, и я слышу каждый хлопок так, будто меня по ушам бьют. Глаза пустые, безумные. Хлопает, смотрит… Сердце в пятки.
Плывешь и не узнаешь город. Не твой город. Чужой, пугающий.
Однажды, я клянусь, видел человека, который стоял на четвереньках и лакал из реки, будто пес или кот. Розовым языком лакал из реки. Одет в костюм. Одной рукой придерживает галстук, чтобы не упал в воду. Рядом портфель. Черный кожаный. Знаешь, лакает и провожает нас глазами. Долго лакал. Мы мимо проплыли, он проводил нас глазами. Еще он время от времени поднимал голову и стравливал отрыжку.
Нет, когда плывешь по реке даже через вдоль и поперек знакомый город, нужно очень осторожно выбирать место для высадки.
Город изнутри совсем не тот, что снаружи.
Однажды мы попытались выбраться на берег в районе Г. Видим, пристанька оборудована. Рядом будочка, кресло под навесом. Уютно. Деревья нависают, тень на воде.
Остановились, привязались к мосткам и видим, идут к нам мальчишки. Все не старше лет десяти. Одеты —будто их из пятидесятых, а может, тридцатых годов сюда занесло.
Кепочки, обтрепанные пиджачки, рубашки… Глаза внимательные-внимательные. И губы яркие, будто в помаде. Но не помада, от природы яркие. Руки в карманах, идут со сдержанной развязностью, переговариваются негромко. У того, что впереди, значок на лацкане пиджачка «Отличник ОСАВИАХИМа». Улыбается слегка, ему говорят что-то, он кивает. По повадкам если смотреть, похож на уголовника лет шестидесяти, а на вид ему максимум десять.
Я едва успел лодку отвязать и оттолкнуться.
Дети встали на мостках. Тот, что со значком, чуть приподнял кепку, прощаясь, и я погреб что было сил.
Мальчик с каким-то сдержанным урочьим достоинством сплюнул на мостки, растер плевок и, щелкнув пальцами, скрылся вместе с братвой в прибрежных зарослях.
— Река — мистическое пространство, — сказал я.
— Даже больше, чем ты думаешь.
Однажды, когда было ужасно жарко, я скинул тапки и поставил босые ноги на дно лодки. Дно тонкое, теза, меньше миллиметра толщиной. И чувствую, кто-то стучит мне по пятке с той стороны. Два раза, пауза, три раза, пауза, два раза, пауза, три раза… Рыба или, скажем, ондатра, так стучать не сможет. Я перевешиваюсь через борт, смотрю в воду. Там мелькает что-то, но непонятно что.
Я опустил руку в воду — и вдруг чувствую прикосновение. Словно очень мягкие пальчики касаются ладони. Я замер. А потом чувствую, как обручальное кольцо соскальзывает с пальца. А его, знаешь, даже по завязке непросто снять было, а уж после трех дней загула совсем нереально, пальцы опухают. Но тем не менее соскользнуло.
Я потом не знал, как жене объяснить, каким образом кольцо потерял. Она до сих пор уверена, что на водку обменял.
Помнишь, я рассказывал, как К. на меня бросался посреди реки, а между нами какое-то существо сидело? Так вот мне тогда еще показалось, что на руке у него было мое кольцо, и только поэтому К. не бросился на меня.
Город со стороны реки совсем не тот, что с суши.
И ирисы… Какие там ирисы!
