(Глава из повести «Отойдите от края платформы»)
Лера, привет! Как ты там? Скучаю по тебе. По голосу скучаю, по тому, как ты сидишь, обняв колени. У нас все хорошо. Насколько это, конечно, возможно. Вот везу Петьке журналов. Удочки взял, попробуем что-нибудь наловить в их ручейке. Я стараюсь, Лер. Как могу, стараюсь. Наверное, можно было и лучше стараться. Подустал, ты уж прости меня. Возраст. Страшно вспомнить, сколько нам уже. А будто вчера стояли на сцене Щуки на выпускном. Счастливые, полные надежд. Вот так, Лера. Так и пролетело.
Сейчас заеду в Алексино в мясной, там возле станции неплохой, в том году открыли, возьму побольше свинины, вечером ребятам нажарю. А завтра с Петькой в Сясьстрой поедем, в парикмахерскую сходим, в кафе на мороженое. Он молодец. Последние пару месяцев не жалуются на него. Даже за хорошее поведение каждую неделю возят на станцию, смотреть поезда, вот так старается. Только зубами его надо заняться. Пока никак не придумаю, где лучше. Может, когда в Москву возьму. Но там у меня в августе горячая пора, ты знаешь, репетиции, сборы труппы. А здесь, в Волхове, еще поискать надо, где возьмутся, а уж в Сясьстрое чего и говорить, не найти точно.
Так что я как-то справляюсь, Лер. Справляюсь. Ты прости меня, если что не так. Прости, Лера. Мне тебя очень не хватает. Мне и сказать это некому. С Петькой не поговоришь о таком, расстраивать не хочется. Он тут свой дивиди-плеер сломал, переживал, что не может «Бэмби» посмотреть, тебя послушать. Я пока не нашел, чем ему заменить. Древний плеер-то, сейчас таких и не делают. У него и кассеты лежат твои, с «Бэмби» и с «Экипажем», да только их уж совсем негде посмотреть, представляешь? Как летит время, Лер. Тебе, наверное, не понравилось бы, как оно сейчас устроено. Хотя вот Деревня Петькина — о таком раньше и не мечталось. Скажи? Ты бы очень порадовалась, если бы увидела, я уверен. Да ты, наверное, и видишь, и успокаиваешься.
Виктор, задумавшись, проскочил поворот, резко тормознул и круто развернулся. Мощный внедорожник качнулся, но преданно выдержал маневр. Виктору шла его машина, как и его татуировки. Со стороны он был похож на олдового рокера или байкера. Крупный, колоритный, майка без рукавов, накачанные плечи, ровная короткая борода. Как бы хотелось ему ездить на «Нашествие» с Петькой и внуками. Быть классным современным дедом, таким, о которых снимают ролики, которых обожают внуки. Он бы подбрасывал пацанов в небо, удил с ними рыбу, носил на плечах и показывал театральное закулисье. А внучку он бы приводил в гримерную, и все девочки театра вздыхали от умиления, какая у него нарядная принцесса.
Когда-то они мечтали с Лерой о том, что у них будет трое. Спорили, чьей маме доверят сидеть. Одна бабушка была из хутора в Краснодарском крае, щедрая на пышки и драники. У таких всегда внуки-колобки: розовощекие, довольные, но капризные. Мама Леры была из питерской интеллигенции. У таких внуки одеты в костюмчики с бабочками, могут отличить Мане от Моне, но во дворе без сопровождения взрослого бывают моментально биты сверстниками за свою непохожесть. В общем, решили, что бабушек надо дозировать, чтобы добиться гармоничного развития ребенка.
Первым родился Петя. Тяжело родился, тяжело носился, в тяжелое время пришел. Девяностые. В театрах бедно, в кино по́шло. В молодой актерской семье было решено, что первый год Петю будет растить Лера сама, а Виктор начал крутиться, хватаясь за любой заработок. Время советской интеллигенции ушло, пришло время охранников и торговцев. Зато можно было слушать любую музыку, покупать и носить любую одежду, отрастить волосы, и никто бы тебе ничего не сказал. Да только Виктору вся эта вожделенная когда-то свобода вдруг оказалась совсем некстати: надо было кормить семью, растить первенца, а еще хотелось красиво одевать Леру. Ведь он отбил ее у сынка дипломата, который от тоски по ушедшей прекрасной женщине согласился на службу секретарем где-то в посольстве Папуа — Новой Гвинеи, а потом приехал только через десять лет. Приехал он уже, конечно, будучи консулом, да и не у папуасов, а в продвинутой Южной Корее. Холеный, ухоженный, подтянутый. Явно с намерением Леру отбить. Да только Петьке уже было восемь. И диагноз у Петьки уже был.
Виктору было незаметно, как внешне поменялась Лера за те восемь лет. Разве что похудела от недосыпов. Петька был не только с задержкой развития, но и очень шебутной. Ни в какой сад его устроить, конечно, было нельзя, поэтому Лера из актрисы кино превратилась в актрису дубляжа детских мультфильмов. Ее голос любили за нежность, детскую чистоту, прощая периодические срывы работы. Работала Лера урывками, оставляя Петьку на мужа или соседку. Ни на какую работу такого мальчишку взять бы не дали. Иногда в последний момент приходилось переносить запись. Но Лера всегда потом отрабатывала по полной, оставаясь в студии до упора, соглашаясь на бесконечное количество дублей.
Их отношения с Виктором в момент возвращения дипломата были крайне натянутыми. Виктор, конечно, выпивал, в кино его звали только на эпизодические роли в каких-то совсем дешевых сериалах. Из театра он ушел еще в начале перестройки, а там спустя время начался подъем, но его никто не звал обратно. Однокурсники играли уже при полных залах, люди готовы были стоять на морозе, чтобы отхватить лишний билет. В общем, было с чего пить. А главное, дома всегда было тяжело. Тяжело было приносить копейки Лере, тяжело видеть ее разочарованные глаза. Тяжело было выходить с Петькой во двор: он тянулся к детям, а те либо сторонились его сами, либо бывали быстренько уводимы бдительными мамками, которые видели Петькины странности. Петька в ответ страдал, поскольку общаться любил, хоть общение это складывалось из одних и тех же вопросов по кругу. Сейчас ему наверняка поставили бы расстройство аутистического спектра, ведь у него и аутостимуляции, и узкий специфический круг интересов, и избегание контакта. Все это Виктор узнал всего пару лет назад, когда в Деревне появился мальчик на десять лет моложе Петьки, но совсем такой же по манере речи. Мама мальчика общалась с ним совсем не так, как Виктор с Петей. У нее были какие-то значки, пуговки, целая система взаимодействия. И сама мама держалась не как загнанная лошадь, а как специалист, умело дергающий за нужные ниточки, чтобы сын моментально слушался. И адаптация в Деревне у него прошла на ура. Виктор с горечью подумал, как по-другому могла бы сложиться их жизнь, если бы Петьку вместе с родителями не припечатали суровым несправедливым диагнозом. Хотя итоговое место для обоих мальчишек оказалось здесь, но все же путь мог бы быть менее разрушительным для их семьи.
С первой официальной медкомиссии Лера приехала с совсем потухшим взглядом, Петьку ранжировали сухо и безапелляционно: дебильность. Впереди только коррекционная школа, а потом все. Училища таких не брали. Только ПДН. Никаких перспектив. Лера старалась как могла. Покупала какие-то книжки, придумывала для Петьки игры, рисовала с ним, даже водила к бабкам-шептуньям, о чем признавалась потом спустя полгода, потому что Виктор, конечно, ругался бы на такие идиотские траты, а Лера все равно была честной и не выдерживала, сознавалась, отчего Виктору становилось еще тоскливее. О других детях и речи быть не могло. Постепенно их жизнь превратилась в вереницу одинаковых действий, скандалов, ссор, вялых примирений.
К моменту возвращения ее дипломата оба были так измотаны и раздражены друг на друга, что Виктор, хоть и ни за что бы себе не признался, где-то в глубине души и рад был, если бы Лера от него ушла. Ему казалось, что именно он сделал ее несчастной, а другой мужчина может все поменять. Да только Лера ни за что бы сама никого искать не стала. Куда ей, она как святая носилась с Петькой, почти изолировав себя ото всех.
А тут этот дипломат. Позвонил им на домашний. Трубку взял Петька, а потом отдал Виктору. Дипломат, как ни странно, нисколько не испугался, трубку не бросил, а невероятно вежливо поинтересовался, как дела у Леры, у их семьи, можно ли ему увидеться с Лерой, просто передать в память о старой дружбе небольшой сувенир и игрушку ребенку. Ага, дружбе, конечно. Еще и игрушку придумал, болван, выкрутился, будто он мог знать про Петьку, чудак.
Однако Виктор решил сменить приевшееся в сериалах амплуа бандюгана на любимую так и не сыгранную на большой сцене роль из Пигмалиона. Со всей возможной вежливостью дипломату был сказано, что Лере непременно передадут его приглашение, как только она вернется с киностудии. У нее достаточно напряженный график, но в память о дружбе она, вероятно, найдет часик-другой. Дипломат был явно удивлен такому общению (когда-то собеседник грозился помять ему лицо), а Виктор смаковал роль дальше.
Повесив трубку, он не смог бы себе ответить, почему дипломата не послал и почему спустя пару часов, когда Лера вернулась с вьетнамского рынка с новыми дешевыми босоножками, он с какой-то будто и не напускной радостью рассказал ей о разговоре и показал бумажку с номером. На лице Леры не дрогнула ни единая мышца. Она взглянула на Виктора, как-то рассеянно посмотрела на бумажку и небрежно сунула под телефон. Виктору совсем не хотелось выходить из роли, хоть что-то новое в его рутине, даже досадно стало, что Лера отыграла безэмоционально.
Вечером он несколько раз закидывал удочки, предлагая Лере то одно, то другое время для встречи с дипломатом. Она нехотя кивала, пока в какой-то момент не обронила: «Витя, зачем? Ты же знаешь, что я никуда не пойду. Мне незачем. Да и не в чем». Это звучало не с упреком или горечью, а в свойственной Лере смиренной манере. Как будто ей правда просто незачем. Как будто это не ее первая любовь, с которым уже была назначена дата свадьбы, в честь чего от свекра был получен дорогой подарок — какое-то уникальное серебряное колье (которое, кстати, Виктор же не позволил Лере продать в сложные времена, прооравшись, что нельзя так унижать мужа, чтобы он жрал на деньги ее бывшего любовника).
Виктор вспомнил и просиял: «Колье, между прочим, у тебя есть красивое! Босоножки вот новые. Осталось всего лишь платье!» Лера посмотрела на него внимательно, не понимая, шутит ли он так некрасиво или просто выпивший. Виктора задел этот взгляд, и он, сменив роль, подошел к Лере и обнял первый раз за несколько недель: «Лера, ты очень красивая. Правда. Сходи, встреться. Я тебе абсолютно доверяю. А этот болван пусть не думает, что я эгоистичный придурок, заперший свою жену дома. Платье можно одолжить, если тебе кажется, что под то колье сложно что-то найти».
Виктор не мог сказать, чего он ждал после такого свидания. Чего угодно, но только не очередной потухший взгляд жены (куда уж дальше). Оказалось, что этот придурок-дипломат не только не восхитился Лерой, но и озаботился ее плохим внешним видом. Виктор подумал уже все-таки реализовать давнюю угрозу. Что за свинья, кто позволил ему так оскорбить мою женщину! Когда Лера немного оттаяла, она сумела внятно рассказать об этом странном свидании. О том, как дипломат долго смотрел на ее руку, потом взял ее в свою и начал разглядывать ее синяки еще более внимательно с видом следователя. Крохотные синяки у Леры появлялись действительно часто, она и вспомнить не могла, обо что постоянно ударялась. Хотя с гиперактивным Петькой приходилось все делать на бегу. Дипломат абсолютно нетактично к этим синякам прицепился, а потом спросил, давно ли она была у семейного врача. Семейного — это какого интересно? У них там в Корее врач лечит всю семью сразу?! Нищеброды.
Подарки дипломат передал. К удивлению Виктора, и несколько детских игрушек, включая корейскую машинку на пульте управления, видать, впрок набрал на подарки всей родне, а потом узнал про Петю и решил выпендриться, одарить. Это потом уже, на поминках, дипломат рассказал однокурснику Леры, что все эти годы ему сообщали и о Лере, и о ее ребенке, и о ее работе. Уж информацию-то в его кругах получать умели.
Когда Лера умерла, у Виктора забрали воздух. Ему казалось, что уже нечего было забирать после стольких лет борьбы. Вокруг говорили, что самое тяжелое — наблюдать страдания близкого, но они бессовестно врали. Самое тяжелое пришло в тот день, когда Виктор понял, что ехать в больницу больше не к кому. И звонить врачам больше не о ком. И рассказывать об их с Петькой дне тоже некому. И Лерины босоножки, дорогие красивые итальянские, которые он купил ей с последнего фильма… Они теперь зачем? Зачем стоят в коридоре?
Дышать было нечем, просто нечего было вдыхать. Виктору казалось, его просто здесь забыли. Лера забыла забрать, или кто-то, кто забрал Леру, забыл прихватить и Виктора. Его тоже должны были посадить на поезд, они же семья, а его оставили тут, на перроне, как ребенка, стоящего в растерянности, утирающего сопли. Только никто его подбирать с перрона не собирался, кому он сдался.
Почему этот чертов дипломат не был более настойчивым?! Почему сразу не рассказал Лере про свою умершую от онкологии сестру, такие же синяки-предвестники на ее руках? Слишком деликатным решил быть, идиот. Мол, сообщил Лере о своих тревогах, а дальше ей решать, не хотел обидеть. Виктор часто прокручивал в памяти тот вечер после свидания — свой гнев, Лерину растерянность и печаль. После этой встречи поменялось многое, да только не то, что нужно. Вместо того чтобы потащить Леру к «семейному» врачу, Виктор вдруг с невероятным рвением решил сделать жену снова красивой, чтобы ни один придурок-дипломат не посмел больше сказать, что она плохо выглядит. Естественно, он и не подумал уточнить, чего такого этот осел увидел на Лериных руках, да и вообще нечего трогать чужих женщин.
Виктор был так возмущен тем, что его женщина у кого-то вызвала не восхищение, а жалость или тревогу, что готов был теперь все свои заработки спустить только на то, чтобы она расцвела. Это было дело мужской чести. Его жена — самая красивая, тут даже не о чем спорить. А запустила себя из-за сына. Он запретил ей таскать Петьку по бассейнам и паркам аттракционов — пользы с этого все равно ноль (только траты). Вместо этого настоял, чтоб в бассейн Лера ходила сама, пока они с сыном будут осваивать мужской бесплатный досуг: рогатки, дворовый футбол, лазанье по деревьям, ну и, конечно, вокзалы — Петька обожал смотреть на поезда. Виктор, вопреки своим принципам, стал все чаще напоминать знакомым по киноцеху про свою жену, рекомендуя ее на любые возможные проекты. Он даже начал выходить по воскресеньям с женой и сыном в центр, прогуляться по Арбату. Однако, заметив, как сжимается Лера при каждом Петькином крике или замахиваниях кулаками, Виктор заменил такие выходы более редкими прогулками вдвоем, когда Петьку соглашалась взять посидеть их соседка, очарованная обаянием Виктора и редкими контрамарками на студенческие выпускные спектакли.
Лера действительно начала преображаться. Она как будто и не верила первое время, что это надолго, что муж вдруг снова начал за ней ухаживать, заботиться, радовать. Новые, пусть и разовые подработки давали ей столько вдохновения от выхода в люди, общения с коллегами, от соприкосновения с тем внешним миром, который она для себя добровольно закрыла. Только вот уставать Лера начала больше. Хотя и не мудрено, столько лет без полноценной работы. Только через полтора года она все же решила сходить к врачу…
Виктор очнулся от запоев где-то через пару месяцев после похорон жены. Дома орудовала его мама, Вера Михайловна. Он не помнил, когда она сменила тещу, жившую у них последний Лерин год. Еще месяца три Виктор провел где-то между вытрезвителями, наркологичками, запоями и двухдневными периодами «возьму себя в руки». А потом вдруг обнаружил себя на похоронах тещи.
На этих похоронах что-то казалось странным глазу, Виктор все никак не мог понять. Люди. Поскольку теща просила похоронить ее рядом с Лерой в Москве, то приехали с ней прощаться только родные. На поминках, оглядывая столы, Виктор вдруг понял, что вокруг только очень пожилые люди: он был самым молодым, всем остальным на 20–30 лет больше. И Петьки не было. Почему не взяли? Он позвонил маме, спросил, почему нет Пети. Вера Михайловна со свойственной ей кубанской простотой и жаром выпалила: «Куда, Витя? Кому он там нужен? Они ему все чужие, он их и не знает, стариков этих. Тебе еще их косых взглядов надо? Бабушка любила, он ее тоже. Но она и сама бы не хотела его на свои похороны, я тебя уверяю. И на мои не вздумай тащить».
Не вздумай тащить… Виктор оглядывал сидящих интеллигентных очень спокойных людей. Они говорили речи о покойной, о ее дочери. Многие подходили к Виктору, передавали конверты, говорили вроде бы добрые искренние слова поддержки, желали крепиться ради сына, ради Леры. Но Виктора постепенно начала нагонять мысль, что всех этих людей у Петьки нет. Они — другие, старые, далекие. Никто из них никогда не возьмет Петьку, если что, да и сын ни к кому из них не пойдет. У его сына остался только он и его мама. Боже, мама! Как она вообще справляется с Петькой, она же с диабетом сама, ей заменили коленный сустав, из-за чего она никогда не приезжала в Москву зимой — кости ломило. А сейчас на дворе уже март. Не вздумай тащить… Мама, какие похороны, я больше не потяну, мам!
После похорон тещи Виктор пришел под утро. Вера Михайловна удивилась, но не ночному отсутствию сына. Последние недели она даже ему не звонила, когда он не приезжал, просто проверяла перед сном, не закрыл ли Петька дверь на засов, хоть и знала, что Виктор если и вернется, то только к обеду. Она удивилась тому, что Виктор после ночного загула пришел абсолютно трезвый. Впервые с похорон жены. Полночи он бродил по улицам, а когда протрезвел, поехал нарезать круги по центру. По центру их с Лерой молодости: театральное училище, общежитие, семейное общежитие, первая коммуналка, квартиры друзей… Потом доехал до «Мосфильма», покружился на Воробьевых горах, где они крестили Петьку в старой холодной церкви. Вон как отремонтировали, подсветка ночная, будто сверху свет льется, жаль, калитка заперта, так бы зайти, постоять подумать… В церковь он последний год не ходил. Перестал надеяться.
Виктор бродил вдоль смотровой площадки, периодически зачерпывая горсть снега, подолгу мял в руках, не зная, что с этим снегом делать. Он и с собой-то не знал, что делать. Пить уже тошно. Не пить невыносимо. Хотелось проснуться где-нибудь лет через десять, когда будет не так тяжело. Ему казалось, что тяжелее уже некуда. Утреннее мартовское небо нависало застиранной простыней над озябшим городом. Таким же серым утром когда-то он узнал, что его взяли на первую эпизодическую роль в большом кино… Просто ковбой за стойкой в нашумевшем советском вестерне, несколько минут славы, несколько дней общения с кумирами советских девушек…
Виктор вымыл руки и сел завтракать с мамой и сыном. Петька молчал, только уплетал один за одним бабушкины блины. Виктор взглянул на него — ого щеки наел. Это за пару месяцев или… Или когда он вообще помнил, как выглядел Петька. Последний год он, кажется, и дома-то не бывал: больница, работа. Дома помогала теща. Они не конфликтовали, но и находиться рядом, даже молчать было тяжело. Каждый понимал, что впереди уже финал, но в общении эту тему избегали, делая вид, что можно планировать празднование Нового года или поездку на дачу весной. Да, последний год Виктор Петьку не помнил. А до этого — как там было?
Лерин рецидив случился через два года после успешной химио- и лучевой. Больницы сменялись санаториями, ремиссиями, потом по кругу. Что вообще там происходило с Петькой за те несколько лет с момента Лериного первого запоздалого похода к врачу? Виктор был занят Лерой, ее надо было сначала преображать, потом находить врачей, успокаивать, потом лечить, устраивать куда-то. А еще куда-то пристраивать Петьку. Вот с этим всем Виктор как-то справлялся. На самом деле с этим всем справлялась Лера, раздавая Виктору четкие инструкции, что когда надо сделать, кому позвонить, куда что отвезти. А Виктор просто носился бесконечно, как жонглер, пытаясь удержать в воздухе все эти шарики… Тот недолгий в полтора года период отцовского сближения с сыном, казалось, был совсем недавно, в Петькиных лет девять. А Петьке вообще сейчас сколько — шестнадцать, получается? Во сколько мы его родили, сколько мне сейчас-то? Виктор почувствовал, что его повело. Руки начали дрожать, голова пошла кругом, и срочно захотелось выпить. Хоть что-то выпить.
— Витя, я пойду прилягу, плоховато спала, — послышалось сбоку.
Вера Михайловна подлила Петьке чая, поставила свою кружку в раковину и ушла. Виктор сидел за столом, ощущая, что его вот-вот вывернет. Он в один шаг оказался у раковины, включил полный напор воды и подставил голову. Холодная вода резко ударила по сосудам, и Виктор как будто увидел, как они сжимаются. Он стоял, упершись руками в края раковины, глядя, как струйки стекают с головы на кружку с большим сколом на ручке. Почему мама не выкинула битую кружку?
— Виктор, ты опять пил, Виктор?
— Что? — Виктор повернул голову, не разобрав, что там бормочет Петька.
— Виктор опять пил. Он опять пил. Виктор сегодня не придет.
Виктор выключил воду, потянулся за кухонным полотенцем, но, не нащупав его на крючке, стянул с себя футболку и начал растирать волосы.
— Петя, ты мне, что ли?
— Виктор, ты будешь пить сегодня? — Петька смотрел на кружку.
— Петя. Петя, это я, твой папа. — Виктор сел обратно за стол с мокрой футболкой в руках.
— Привет, папа. Это я, твой сын, Петя, — улыбнулся Петька, подняв глаза.
— Я не пил сегодня, Петя. И не планировал.
— Виктор не пил сегодня. Он не пил. — Петька начал тихонько раскачиваться на стуле и прихлебывать чай, обращаясь снова к своей кружке. — Виктор сказал, что не пил.
— Петр, не качайся на стуле, сядь нормально.
— Я сяду нормально. Хорошо, Виктор. Виктор, ложки нет.
— Какой ложки?
— Ложки в сметане нет.
— Так встань и возьми.
Петька перестал качаться.
— Ложки нет. Виктор. Папа, нет ложки.
— Петя, встань и возьми ложку. Слышишь меня?
Петя неуверенно встал, глядя все так же в кружку. Постоял минуту и присел снова.
Виктор смотрел на Петю и пытался сообразить, что происходит. Он поднялся, подошел к ящику с приборами, выдвинул его:
— Петр, подойди сюда и возьми ложку.
Петька встал, подошел и посмотрел в ящик.
— Ложки нету, Виктор.
Виктор хотел было рявкнуть, но, поглядев в ящик, также не обнаружил ложки, как и вообще столовых приборов. Вместо них лежали салфетки.
— Что за черт. Мама! Где приборы?!
— Где приборы, бабушка? Бабушка пошла полежать, Виктор. Она плохо спала.
— Ах, ну да. Так, а приборы-то где? Ерунда какая-то.
Виктор начал раскрывать шкафчики, в которых все стояло не на своих местах. Петька заевшей пластинкой приговаривал:
— Ложки нет, Виктор. Где приборы, бабушка.
— Петр, сядь за стол, не мешай.
Виктор повесил футболку на крючок для полотенца и шумно выдохнул. На верхней полке стеллажа он обнаружил подставку с приборами. Достал ложку, вернулся за стол и протянул Петьке.
— Положи мне сметаны, Виктор. Папа, можно мне сметаны.
— Так, ну приехали. Ложку я нашел, клади себе сметану.
— Можно класть?
— Я же сказал, клади сам себе.
— Прольется, не надо. Бабушка сама. — Петька озадаченно смотрел на отца. — Бабушка положит. Бабушка ушла полежать. Положи мне сметаны, Виктор.
— Вот держи ложку, зачерпывай сметану и клади. Все нормально, Петя. Клади сам.
Петр неуверенно зачерпнул сметану и застыл. Виктор не удержался и рявкнул:
— Да положи ты уже эту чертову сметану, Петя!
Петя вжал голову и начал раскачиваться, постукивая себя кулаками. Виктор готов был уже дать ему затрещину, когда Петька вдруг завизжал, застучав по столу.
Через мгновение в кухню влетела Вера Михайловна.
— Петя, Петенька, все хорошо! Все хорошо! — Она обхватила сидящего Петьку, как укрыла своим пухлым телом. — Все хорошо, Петя, сейчас я тебе мультики включу, все хорошо. Бабушка рядом, все хорошо.
— Да что ты с ним творишь, мама! Это что за бред?! Что у вас тут происходит?! Он что, сметану себе положить не может?!
Вера Михайловна цыкнула на возмущенного Виктора, продолжая раскачиваться вместе с Петькой, поглаживая его и приговаривая:
— Все хорошо, Петенька, еще блинчик бабушка положит, будешь? И сметанку положит. И потом мультики включит. Все хорошо.
— Мама, какие мультики? Что ты тут устроила?
Мама вдруг метнула в Виктора такой гневный взгляд, какой он видел от нее в детстве, когда натворил что-то совсем плохое и точно жди ремня.
— Я устроила? Может, ты хоть вспомнишь, какой у тебя сын?! Может, сам займешься воспитанием, а не на мать все свалишь?! Тише, Петенька, все хорошо, бабушка тут, тут. Я его тут кормлю, пою, обихаживаю уже полгода, а ты еще и мать упрекать будешь!
Боже, что за спектакль! Виктор хотел было уже рявкнуть и оттащить мать, но вдруг увидел, как Петька утирает слезы. Здоровенный парень, с недавно округлившимся брюшком и подростковой редкой щетиной сидит и плачет у него на кухне. Виктор поднялся и пошел в комнату. Мама непривычно озлобленно прошипела вслед:
— Иди-иди, пей дальше, умник.
Виктор хотел было театрально развернуться и все высказать, но вдруг тошнота снова подкатила. Он добрел до ванной, залез под душ и попытался собраться с мыслями. Вылез он через полчаса. На батарее висело свежее полотенце, а на крючке чистая футболка и трусы. Дверь в ванную забыл запереть, что ли? Взглянул — задвижка была снята. Сломалась, что ли? А он не заметил.
Виктор оделся, прошел в комнату, открыл шкаф. На полках все было немного по-другому. По-другому по сравнению с тем, как раньше. Только когда раньше — он никак не мог вспомнить. Мама переложила все вещи? Или это еще теща? Или это еще Лера? Вроде бы вот его полка, да. Но над ней не Лерина. Там лежат Петины вещи. А Лерины где? Хотя, наверное, так лучше, чем видеть Лерины вещи каждый раз на полке. Кто-то убрал. Мама? Приборы, полотенце, вещи… Надо как-то маме сказать. Как-то аккуратно все-таки. Она, конечно, молодец, спасибо ей, но не надо новых порядков. Петя плохо привыкает к новому, Лера всегда так говорила. Он лучше осваивал новые навыки, когда все было привычно.
Виктор начал вспоминать, а какие вообще навыки у Петьки были. Почему он вдруг разучился брать ложку, когда надо. Или просто не смог, потому что мама переложила? Или он вообще не мог? Виктор осматривал наглаженные стопки одежды на полках. Даже на Петиной идеальный порядок. Мама молодец, Лера постоянно жаловалась, что Петька одежду комкает, по часу с ним заново укладывают на полки. Мама как-то справлялась. Да и вообще как-то тихо было в доме. Ушли гулять?
Виктор прошел в гостиную. Мама лежала на диване со сканвордами, а Петька сидел на полу и смотрел мультфильмы без звука, шевеля губами на реплики героев.
— Петя. Пойдем погуляем, Петя.
Петька испуганно поднялся и застыл. Мама оторвалась от сканвордов:
— Чего еще выдумал? Иди погуляй сам. Там вон мерзко как, мокро и дует. Застудишь его еще.
— Ничего не мерзко. Весной пахнет. Петя, надевай подштанники и штаны, свитер, пойдем пройдемся, не замерзнешь.
— Мне нужны штаны. Штанов нет, Виктор. Бабушка, мне штаны нужны. Мы пройдемся. — Петька начал расхаживать по комнате, то улыбаясь, то пугаясь.
— Витя, ну вот зачем? Сидел спокойно человек. Петенька, садись спокойно, смотри дальше. Там холодно, промокнешь. Папа сам сходит погуляет. А мы скоро пойдем обед готовить.
Петька поникнул и сел снова, не глядя на телевизор:
— Там холодно, Виктор. Нам скоро обед готовить.
— Так, Петр. Я твой папа…
— Привет, папа! — быстро перебил Петька и улыбнулся. — Я твой сын, Петя.
— Так вот, Петя, встань, надень штаны, и идем гулять. Покатаемся на машине. Я так сказал, поэтому мы будем делать именно так. А бабушка отдохнет.
— Мы поедем кататься! Бабушка, мне нужны штаны, штанов нету. Мы кататься поедем. А ты отдохнешь, бабушка.
Вера Михайловна ворчливо поднялась:
— Тоже мне, прогулка, на машине. Заболеет — сам будешь с ним сидеть и за лекарствами бегать. — Она двинулась к батарее, сняла с нее носки и протянула Пете. — Придет раз в неделю, удумает что-нибудь, а потом также исчезнет. Лучше б продуктов принес, хотя бы картошки дотащил.
Виктор, удивляясь себе, сдержался, прошел на кухню, открыл холодильник, изучив содержимое, двинулся к полкам с бакалеей, прикидывая, что надо купить. На полках все было переставлено. Верхние практически пустовали — мама была на голову ниже Леры. А Лера специально заполняла самые верхние полки, чтобы чаще призывать Петьку помогать. Они все делали вместе, когда бы ни приходил Виктор: готовили, стирали, вывешивали одежду. Медленно, по сто раз что-то переделывая. Невероятное ее терпение Виктор понять не мог, иногда даже злился, что она так много времени тратит на эти повторения, лучше бы полежала. Но она считала, Пете обязательно надо привить бытовые навыки, чтобы мог справляться, когда…
Петя вошел в кухню в куртке, шапке и варежках.
— Я готов, Виктор. Мы едем кататься.
— Хорошо, Петя. Сейчас.
— Петенька, бабушка чуть передохнет, а как устрою все, то ты к бабушке приедешь. Как раз на арбузы. Понял, мой хороший? — Вера Михайловна повернулась к сыну. — Так, если вдруг что — ты мне сразу звони, уж как-нибудь приеду. А если все хорошо будет, то как договаривались. К сентябрю буду как новенькая.
— Да, мам, все хорошо, не переживай. Спасибо тебе.
— Как тут не переживать. Готовить-то вам кто будет? Витя, я тебя прошу, ты только не пей! Хотя бы продержись, пока Петю не привезешь. Понял?
— Мам, все хорошо. Конечно.
Они стояли на июньском душном перроне возле поезда на Краснодар. Локомотив обдавал пылью и нетерпением. Семьи с баулами грузились в плацкарт, шумно ругаясь и окрикивая детей. Петька с восторгом разглядывал поезда.
— Виктор, давай тоже поедем на поезде? Давай сядем в поезд с бабушкой, Виктор.
— Петя, не сейчас. Обязательно поедешь. Бабушка уезжает к себе, а потом мы к ней обязательно съездим.
Было решено, что в сентябре, когда начнется сезон в театре, Виктор одними выходными привезет Петьку к маме под Краснодар и вернется в Москву. А пока она восстановит силы, подготовит дом. Летом Виктор был свободен, отказавшись от гастролей.
Виктор знал, что Петьку отдавать маме нельзя. Ее методы были просты: покормить повкуснее да побольше, включить телевизор, жалеть, ограждать, оберегать. Вера Михайловна чувствовала, что сын внука отдавать не захочет, но спорить не пыталась: пусть попробует с ним пожить, сам позвонит через неделю. За последние три месяца они постоянно ругались. Виктор критиковал все, что делала Вера Михайловна. Она не умела манипулировать слезами, ее метод был припечатывать жесткими комментариями. Сын обижался, но на время с критикой не лез.
Виктор же в ужасе осознал, что Петька не умеет делать сам ровным счетом ничего. Разве что мыться, и то: мама сняла задвижку в ванной, чтобы, если что, прийти помогать. С чем помогать, когда у Пети отлично работали руки-ноги? Мама убирала все, что могло в ее представлении навредить внуку: столовые приборы, спички, свечи, инструменты, ножницы, общение с людьми вокруг, выходы на улицу и в магазин, прогулки в дождь или ветер, общественные места.
Когда они сели в машину, Виктор включил кондиционер, но не тронулся. Петька надел ремень, включил магнитолу и начал по привычке подпевать. Виктор посмотрел на сына, улыбнулся в ответ и выключил магнитолу.
— Петр. Нам с тобой надо поговорить.
— Нельзя музыку, Виктор? Музыку можно включить?
— Нет, подожди. Петя, нам надо поговорить, понимаешь? Как папа и сын.
— Понимаю, Виктор. Надо поговорить. Ты папа, надо поговорить.
— Петр, бабушка уехала. Ее не будет.
— Бабушка уехала к себе, Виктор. Бабушка уехала на поезде отдохнуть. Она потом меня заберет. На поезде заберет к себе. Мы поедем на поезде, пап.
— Да, именно. Бабушка уехала, а мы с тобой остались вдвоем. Теперь надо делать так, как говорю я, понимаешь? Мы будем с тобой жить, как решает папа. Ясно?
— Как папа говорит. Ясно, Виктор. Мы будем с папой жить.
— Именно. И надо обсудить, как мы теперь будем жить. Понимаешь?
— Как папа скажет, мы будем жить, Виктор. Как папа скажет. А бабушка скоро вернется? Давай включим музыку.
Виктор улыбнулся. Он представлял, как будет обсуждать с сыном их планы, распорядок дня, какие-то новые правила в доме, но сейчас понял, что обсуждать — это не их вариант. Надо просто жить и говорить Пете, что делать, потому что больше, чем на ближайшие полчаса, Петя ничего не запомнит.
Виктор свернул с асфальтированной дороги на пыльную в здоровенных ухабах деревенскую. Его внедорожник с легкостью проглотил бы все эти кочки, но Виктор осторожничал. Прошлым летом за поворотом у часовни на него выпрыгнул из кустов одуревший конь. Чудом что не зацепил капот. Как потом рассказывала директор Деревни, коня зовут Ласточка, и это вообще-то молоденькая строптивая кобыла, которую вроде как спасли от забоя. Она регулярно сбегает из стойла, с легкостью перескакивая покосившийся заборчик сада, и отправляется поноситься по их деревенскому полю, когда коров уже загнали на вечернюю дойку. Ласточка всегда возвращается домой, поэтому хозяйка, сколько ее ни просили, меры предосторожности не усилила, а деревенские и не стали права качать — бывало, все собираются на вечернюю прогулку слушать гул поездов и любуются, как носится в поле счастливая Ласточка. В поле и Виктор готов был полюбоваться, а вот когда над тобой на мгновенье завис блестящий от пота живот, а копыта едва не коснулись лобового — тут за своего железного коня испугаешься не на шутку, потому с тех пор Виктор ездил этот последний километр всегда нарочито медленно, вслушиваясь в шевеление придорожных зарослей.
Машина вильнула на последнем ухабе и, свернув на неприметную дорожку, подъехала к дому. Петька, конечно, ждал на лавке под вывеской «Дом Достоевского». Поднялся, сияя, двинулся к машине.
— Здравствуй, Виктор! — Петька начал радостно ходить вдоль машины, пока Виктор вылезал и открывал двери, чтобы разгрузить пакеты.
— Привет, сынок!
Обниматься Петька так и не полюбил, и Виктор каждый раз одергивал себя, когда хотелось прижать к себе сына. — Давай разгружай. Ты сейчас не занят?
— Не занят, пап. Сейчас надо будет на ферму идти. Сейчас не занят. Только на ферму надо будет.
— Еще не пора?
— Еще не пора, ферма в одиннадцать, Виктор. В одиннадцать ферма. В час обед. В два отдых. В три у нас огород. — Петька затараторил, вышагивая в такт фразам. — Я буду сорняки полоть, надо полоть сорняки, где капуста. Где капуста, на третьем огороде. Возле гороха. В три огород. В пять перерыв. Перерыв сегодня будет в беседке.
— Да, хорошо, Петя. — Виктор знал, что Петю теперь не остановить до слов об отбое.
— На перерыв будет чай. После перерыва мы пойдем сено закатывать в амбар. Я и Антон пойдем. И Костя. Сена много в этом году. Оно уже готово, надо закатывать. Нужны сильные ребята закатывать.
— Хорошо, пойдете, конечно.
— В семь ужин. После ужина сегодня фильм, Виктор. Сегодня после ужина фильм смотрим перед сном.
— Хорошо, Петя. Ну, наверное, с фильма я тебя заберу покататься. Да?
— А можно сейчас покататься, пап? Можно до станции покататься? На станции в Алексино в 11:20 поезд. Давай доедем до станции! — Петька радостно забегал взад-вперед, потряхивая руками.
— Сейчас нельзя, сейчас тебя будут ждать на ферме.
— Да, сейчас ферма, нельзя кататься, Виктор. — Петька остановился и посерьезнел. — Кататься можно после ужина. Мне надо на ферму сейчас. Мне уже пора. Пока, Виктор!
Петька поставил пакеты возле багажника и побежал: долговязый, в здоровенных резиновых сапогах (носки опять небось не надел), на ходу вытягивая из карманов шорт грязные рабочие перчатки и смятую панаму. И не ясно было, то ли Петька все же стал ответственным за семнадцать лет жизни в Деревне, то ли убежал, потому что понял, что кататься будут только вечером. Да и какая разница.
Виктор огляделся. На лужайке у «Дома Достоевского» были припаркованы две незнакомые машины, одна с московскими, другая с самарскими номерами. Волонтеры. До ковида волонтеров летом бывало столько, что Виктору говорили ночевать только в комнате у Петьки, на матрасе на полу. Конечно, на полу ложился сам Петька, а Виктор в его кровать, пахнувшую сеном и масляными красками (видела бы Лера, какие картины тут Петька рисует, единственный, кого берут в студию одного, как особо одаренного). В последние годы, сколько ни навещал Виктор Деревню, для него всегда находилась пустующая комната, а волонтеров приезжало не больше двух человек в месяц.
Кто знает, сколько еще протянет Деревня в таком варианте. В родительском чате активно обсуждали информацию про еще одну инклюзивную деревню под Смоленском: недавно создали, много господдержки, новые дома, еще не выгоревшие сотрудники, огороды летом, мастерские холодными зимами, подход к ребятам как здесь, но больше надежды, что проект не закроется. Родители новичков, кто попал сюда за последние пару лет, конечно, волновались, активно расспрашивали у старожилов, как все было раньше, действительно ли все может закрыться, куда же детей, куда писать письма, какие инстанции тормошить, что можно сделать… Виктор не торопился. Он глянул в сторону фермы: ребята поочередно вывозили тележки с навозом, сгружая его за огородами: год за годом по одной и той же тропинке вдоль коровника в сторону речки. Петька останавливался, чтобы обтереть лицо, всегда на одном и том же месте, возле куста черной смородины. Когда приходило время собирать урожай, на этом кусте ягод почти не находилось. Сейчас у куста стояла директорша с тазиком свежесобранной зелени и что-то как обычно непрерывно вещала не то ребятам, не то кому-то из сотрудников. Где-то за горизонтом гудела электричка.
Это лето Деревня точно переживет. А там и посмотрим.
