Анна Михайловна умирала. Ее сознание, замутненное обезболивающими, пробивалось сквозь туман, глаза бездвижно смотрели вверх над постелью, и ей казалось, что миниатюры в рамах, висящие вверху на стене, — это прилетевшие в ее комнату птицы. Анна Михайловна помнила, что птицы в дом прилетают к смерти, а умирать она не хотела. Она любила жизнь, свою долгую, насыщенную, удивительную жизнь. Такую бы еще жить да жить… «Шшш-шшш», — шипела на птиц немощно и тихо сквозь зубы Анна Михайловна, но птицы не улетали. Что они тут сидят? Они же мне все загадят!
Ей казалось, что она оглядывается по сторонам. Вот ее большой дубовый шкаф в бретонском стиле, в стеклах отражается разноцветный свет настольной лампы Тиффани, рядом на венском стуле висит ее любимый шелковый платок, расписанный ирисами, в шифоньере из ореха, доставшемся ей от бабки из Петербурга, ждут своего выхода бархатные, гобеленовые и кружевные платья. В палехских шкатулках лежат жемчужные перстни и серьги, малахитовая брошь, северная чернь, гранатовый браслет. Над столом висит ее портрет — она в главном зале, на диване с розой в руках, — а между столом и стеной все рамы, рамы, рамы… Там и пейзажи, и натюрморты, и маринистка. Каким-то работам пять лет, каким-то пятьдесят.
Анна Михайловна не хотела оставлять этот мир, наполненный искусством, весь он словно преломлялся через нее, как луч сквозь хрустальный кристалл, и играл всеми цветами палитры. Там, за пятиэтажками, шумной и грязной остановкой, глядя с Венца на восток, напротив реки оставался ее музей, обитель муз, храм, сокровищница. Сколько всего было пережито здесь, сколько драм и взлетов, сколько судеб решилось… Когда она только приехала сюда, юная питерская барышня, атрибутировать коллекции в этой провинции между Казанью и Самарой, где ее встретили глухие и жесткие люди, ее радовала только высокая мраморная лестница, расставленные вдоль нее вазы Императорского завода, стеклянный купол потолка, пропускающий рассветный свет.
Прошлое казалось таким осязаемым, но таким далеким до ноющей боли, опоясывающей ребра. Вот она на бельэтаже смотрит кокетливо вниз на группу из военного училища, готовясь рассказать им о французской живописи и лихом пирате Легране, позирующем для парадного портрета, как благородный аристократ. Вот показывает школьникам цветочный натюрморт Амброзиуса Босхарта. А вот Новый год тысяча девятьсот семьдесят какого-то, она в черном бархатном платье с кружевным воротником и шляпой с пером под стать портретам братьев Ван Геель в зале нидерландской живописи. А летом студент музыкального училища пришлет письмо на адрес музея, что влюблен в нее, она от неожиданности потеряет равновесие в новых туфельках на шпильке и будет бесконечно долго падать по мраморным ступенькам вниз, надеясь разбиться, чтобы не выносить собственного стыда под взглядами старух-смотрительниц, сто раз перечитавших письмо.
Но вот уже осенью она в белом зале временных выставок открывает новенькую экспозицию последователя Пластова, неизвестного и робкого. Уже весной он напишет ее портрет в полный рост на мотив знаменитого «Марта», и пронзительный стыд куда-то отступит. Анечка будет смотреть на себя восторженно со стороны, а неаполитанская розовая, прописанная на выступах ее тела, сначала зальет щеки, а потом она решит: «Пускай смотрят и завидуют». Гордо и важно. Позже этот портрет побывает в Екатеринбурге и Москве, его напечатают в каталогах. Анечка будет ждать предложения руки и сердца, но не дождется, а затем художник женится на состоятельной даме, переедет и перепишет Анечкино личико поверх лицом этой дамы, неудачно и некстати. Аня будет плакать долго и горько, но в музее и вида не подаст, пока однажды огромная картина «Христос и грешница», висящая под высоченным потолком прямо над головой Ани, не рухнет прямо на нее, низверзнувшись. Только рабочий стол времен Александра II с высокими полками спасет ее жизнь, но Аня испугается до слез от этого знамения. Художник тот сгинет где-то в пучине семейной жизни, сопьется и десятью годами позже явится к Анне Михайловне, но она не выйдет из своего закутка в музейном хранилище. Умерла так умерла, и решит жить грешницей.
Позже в нее будет влюблен немолодой скульптор, он назовет ее чудом и своим спасением, вырежет из дерева ее фигуру в образах Терпсихоры и Дианы, прекрасных и диких, грациозных и бесстыдных. Анна будет хохотать нагая в его мастерской в подвале детской школы искусств, где он работал, пить с ним абхазское вино и любоваться округлой фактурой дерева. В музее вышагивать в шелковом платье в пол и вести открытие его выставки, бесстрашно, тонко и интеллигентно выступать перед камерой областного телевидения. После скульптор распродаст все бюсты и канделябры в виде Аниного тела, а дочь скульптора, сухая и строгая дама, застыдит и припугнет отлучить от внука, если он не расстанется со своей музой. И скульптор послушает дочь. У Анны Михайловны до конца дней останется высокий и тонкий подсвечник в виде ее обнаженной летящей фигуры. «Неужели я была когда-то такой красивой и молодой», — будет думать она зимними темными вечерами, гладя теплое дерево.
После сорока Анна Михайловна, став заведующей научно-экспозиционным отделом, решит преподавать в вузе, где в нее, тонкую и умную, влюбится молодой поэт-филолог прямо на лекции по истории искусств. Он будет писать ей анонимные стихи, бледнеть в вузовских коридорах и биться в горячке по ночам в душном общежитии. Умная и опытная Анна Михайловна быстро вычислит тайного воздыхателя и оставит его после лекции. Позже в жарких стихах юноши появится «страстная и опасная» богиня любви, а ее живой прототип будет править эти стихи, читать вслух Бродского и объяснять, что такое вульгаризмы. По протекции Анны Михайловны юноша получит повышенную стипендию, летнюю стажировку в ее музее и первую изданную книгу по областной программе книгоиздания. К последнему курсу Анна задумает выйти за него замуж и родить наконец ребенка, но ее опередит его сокурсница, явившаяся на госы с пузом и затребовавшая срочно или свадьбу, или отчисление поэта.
Юбилей Анна Михайловна отметит шумно, с охапками роз и подношениями от благодарных художников и художниц, ей будет играть оркестр областной филармонии, губернатор пришлет поздравление, а министерство культуры оплатит банкет. Она будет гордиться собой и плакать от отчаяния. Не веря и не позволяя себе увядать, она будет носить шпильки и красную помаду, красить стрелки и держать подбородок чуть выше, чем это удобно в повседневной жизни. Шлейф французских духов будет преследовать ее до конца дней. Она будет выступать на научных конференциях, сделает открытие, атрибутировав неизвестного художника мастерской Рембрандта из собрания ее музея. Возведет статус музейной коллекции к всероссийскому уровню, выбьет ремонт, отправит «Христос и грешницу» на реставрацию в Москву, а после повесит по центру в главный зал. Она будет строга и прекрасна, живое воплощение искусства, воспетое и нарисованное, сотворенное и воплощенное. Молодые научные сотрудники будут бояться ее и уважать, ибо она первая и она же последняя, почитаема и презираема, злонравна и великодушна. Анна Михайловна все хотела вернуться в родной Петербург, да так и не вернулась.
Лежа в своей комнате, наполненной картинами и книгами в привычном и удушающем одиночестве, Анна Михайловна оглянется по сторонам и вспомнит, как в юности в послевоенном Ленинграде соседский двадцатилетний Петька был влюблен в нее. Как говорил, что станет трактористом и будет катать ее на тракторе за Гатчиной, женится и у них будет сын и дочь. Анечка только фыркала и отталкивала Петьку, а однажды не выдержала и сказала, что ее жизнь будет связана с картинами, а его — с коровьими лепешками, и чтобы катился Петька со своими полевыми ромашками колбаской по малой Спасской. Петька вырос, выкупил в девяностые колхозные поля, разбогател и уехал жить на юг Франции, завел «Одноклассников» и выкладывал фотографии из Лувра. И у него действительно родились сын и дочь. Петька, Петр Петрович, даже добавлялся к Анне Михайловне в друзья, но она, гордая и одинокая на своей музейной аватарке, его отклонила. Анна Михайловна в последний раз закрыла невидящие глаза, и птицы, сидящие на миниатюрах по стенам, взлетели и заметались, захлопали крыльями, поднялись куда-то к цветущим полям под Питером, где молодой Петька под ярким солнцем катал Анечку на тракторе и громком смеялся. «Дура!» — провыла Анна Михайловна, и птицы с криками взмыли в небо, закрыв крыльями солнце.
