Тренер сказал: ищите подешевле.
«Авито» пестрело платьями для фигурного катания разных размеров, дизайнов, орнаментов, материалов, цен. Нужного не находилось. Чат с тренером в ватсапе стал похож на доску объявлений: ссылки вытеснили текст, на каждый из вариантов, который скидывала я, тренер присылал свой. Более, как ему казалось, уместный. Обычно не того размера. Диана утонула бы в сто тридцать шестом, как тонула она в моих блузах, напялив их поверх пижамы: «Мам, я красивая?»
Самая красивая, дочь.
Платья, которые подходили Диане и устраивали тренера, были одинаковы в одном: как раз красотой они и не отличались. Я открывала «Авито» и выбирала чертово платье везде и всюду: в очереди в салон, на парковке, пока ждала Диану со льда, на кассе магазина. В одном объявлении кто-то застенчиво упомянул, что на «шовчике есть дырочка», и я поперхнулась чаем за рулем, не досмотрев фотографий, — автор объявления поскромничал, шов платья расходился прямо на попе. Искать дальше и ехать на примерку хотелось все меньше. Обивка сиденья и новые белые брюки объявления с «шовчиком» мне так и не простили.
Диане предстоял всего-то «юный фигурист», а я уже успела подумать, что с ракеткой для большого тенниса или с купальником для бассейна на первых этапах было бы попроще, но решила все-таки по одному из объявлений позвонить. Трубку взял мужчина. На все вопросы он отвечал только «да» или «нет», а когда я спросила что-то посложнее, про деньги, разворчался.
— Это вам не базар, написано же, что четыре тысячи — аренда, а если купить, то сорок. — И, помолчав, он добавил: — Восемь!
На это мне ответить было нечего. Я представила, как моя дочь делает прыжок в пол оборота и ковыляет дорожку шагов в платье за сорок восемь тысяч, и мне стало дурно: чай попросился наружу — белые брюки второго чайного пришествия не перенесли бы. Я успокоила себя обычной мантрой, которую выучила на второй день в раздевалке ледового дворца: «Тут так принято». На катке действительно было принято многое, о чем в приличном обществе лучше молчать. Так что я проглотила и мантру, и чай и решила позвонить по следующему объявлению. Хозяйкой платья номер два значилась Александра с милым селфи на аватарке. Александра говорила тягуче, почти как ленивец из «Зверополиса», и пока она дошла до конца фразы, начало я уже успела забыть. Общий смысл сводился к тому, что «платюшко можно приехать посмотреть», и я коротко попросила Александру написать мне адрес и время в чат. И правильно сделала. Кривоколенный переулок в исполнении Александры занял бы еще добрых пять минут.
Диана выбежала с катка, щеки на бледном лице — горящая клюква в сахарной пудре, яркая крапинка, это у нас что-то семейное, от моего папы. Запыхавшаяся после ОФП, она плюхнулась в детское кресло.
— Ма, мам, ты нашла? — Вопрос вырвался у нее против воли, знала же, что я не люблю, когда клянчат. Но с первым платьем для выступлений можно все простить.
— Смотри, едем? — И я передала назад телефон.
Диана даже не взглянула на размытое фото.
— Едем, едем! — заверещала она, заерзала.
Я отпустила сцепление и нажала на газ, навигатор забился в истерике перестроенных маршрутов — пытался обмануть московские пробки. Диана вскоре уснула. Я смотрела на нее через зеркало заднего вида и думала, сколько еще меня ждет на этом пути поисков — платьев, коньков, хореографов… Мамы фигуристок из старшей группы часто жаловались на все, что составляло привычный быт их детей: вот программу поставили, а там дорожка только второго уровня, тренер орет, что надо переделать, а хореограф уперся — четвертый уровень-то стоит, но она на него не выкатывает; вот очередной выскочке «нагрибовали», потому что она у тренера Д., а мы у тренера Н., вот нам в Федерации сказали, что по этому протоколу разряд не присудят…
Проблемы мам фигуристов стояли особняком от обычной жизни: где-то там далеко рос доллар, решались судьбы целых стран, вручались «Оскары» и Нобелевские премии, но мамы фигуристов были непреклонны. Повышение цен волновало их, только когда в магазин «Твиззл» завозили новую поставку коньков на треть дороже предыдущей, начало года считали не с первого сентября, а с первых сборов, конец же знаменовался каким-нибудь итоговым первенством водокачки. Пока весь мир обсуждал Трампа, в раздевалках почти каждого ледового дворца ахали-охали от падения Юдзуру Ханю с четверного акселя и восторгались «нашим американцем» Малининым. Это был параллельный мирок внутри мира реального, большого. И мы с Дианой все больше становились его частью. С каждой тренировкой я чувствовала, как начинаю говорить на чужом языке: слова «перекидной», «аксель», «сальхов» и «тулуп» стали частью обихода, не удивляли и другие изощренные названия — «ревью», «дедакшн», «недокрут». Я все больше понимала, как это — быть мамой фигуристки. И, надо признать, мне даже нравилось.
Александра-с-Авито встретила нас в общем коридоре. Она передала мне наполовину расстегнутый чехол для одежды, в котором покоилось платье. Покоилось, потому как шифоновая юбка смялась и загнулась под весом тяжелого чехла, а сетка, рассчитанная на узкие детские плечи, трещала по швам, натянутая на старую пластиковую вешалку для мужских пиджаков. Жалость на лице было скрыть невозможно. Платье, королевское, все в перламутровых стразах, сшитое на заказ, погибало под гнетом обыкновенных вещей — вешалки и чехла.
— Мерить будете? — протянула Александра. Видимо почуяла, что я собираюсь уйти.
Я уже хотела ее разочаровать, но Диана запрыгала на месте, засуетилась, глаза у нее сверкнули таким же перламутром, каким светилось платье, и я тяжело вздохнула. Если по милости Дианы мы купим это чудовище, мне придется искать еще один костюм. Тренеру ничего не будет стоить отлупить меня за состояние сетки вот этой самой вешалкой. На катке влетало всем, и мне приходилось переживать это вместе со своей мантрой «тут так принято»: Диане нравился каток, а я любила Диану.
Видимо, медлительную Александру тренер никогда не выставлял из тренерской вон, потому что она была полностью уверена — с платьем все прекрасно. Она пригласила нас в квартиру, показала комнату, где можно переодеться, а потом попыталась проводить Диану к зеркалу. Зеркало не понадобилось: плечи у платья были растянуты так, что подмышками висел шмоток сетки, в который при очень сильном желании поместилась бы еще одна Диана.
Я попросила дочь поднять руки в стороны и показала Александре, почему мы не возьмем платье.
— Давно у вас оно? — не удержалась я, когда мы стали уходить. — Почему продаете?
— Бросили, — необычно коротко ответила Александра и закрыла за нами дверь.
Она добавила меня на «Авито» в черный список прежде, чем я успела оставить отзыв о продавце. Похоже, я была не первой, кто отказался купить перламутровый кошмар.
План тренера «найти подешевле» терпел крах. Объявления до пяти тысяч рублей были отсеяны на этапе Александры, и на следующее утро мы рванули на другой конец города: в Видном, у черта за пазухой, предлагали почти новое платье за десять несчастных тысяч. Россыпь страз «Сваровски» и вышивка, выкрашенная с модным переходом юбка — главные специалисты по сплетням в раздевалке точно бы не упустили такой шанс. Недолго думая, я собрала Диану, отпросила ее с хореографии, и мы поехали в Видное.
Радио зашепелявило, как только мы съехали на шоссе, и я выключила его.
— Ма-ам, а мы тоже когда-нибудь бросим фигурку? — спросила Диана, когда шепот радиопомех стих.
Слово «фигурка» она подцепила недавно, до этого мы всегда называли ее занятие просто льдом или катком. Я мысленно прокляла медлительную Александру за честность при ребенке, а еще пожалела, что сама спросила, почему продается платье.
— Если тебе еще что-то понравится, — осторожно начала я. — Всегда можно уйти.
— А если мне больше ничего не нравится?
В зеркало заднего вида я заметила, что Диана смотрит в окно. Она задумчиво ковыряла заусенец на большом пальце, и я решила быть честной с ней, но все же — не до конца. Каждая мама фигуристки обязана стать реалистом и помнить, что лед — это не навсегда, а отрывать примерзшие конечности от него очень и очень больно. Об этом тоже говорили в раздевалках — что-то эти женщины точно знали лучше меня.
— Дочь, а зачем тогда бросать?
Диана перестала ковырять заусенец, а я всмотрелась в указатели: до поворота на Видное оставалось два километра.
Адрес, по которому проживало платье номер три, оказался старым таунхаусом, каких в Подмосковье я никогда не встречала. Красный советский кирпич и мещанский садик с кустами роз и тонкими яблонями. Под калиткой непутевая ершистая елка уткнулась ветками в забор. Все было картонное, ненастоящее: толкни пальцем — и развалится, как декорации на съемочной площадке, в которые веришь, если на них смотреть через камеру. Мы поднялись на веранду, заставленную рассадой, и я позвонила в дверь. Диана все еще оглядывалась на садик с яблонями и розами (так ей все это было непривычно после нашей квартиры в безликой роте новостроек!), когда на пороге появилась дама, смутно похожая на свой дом: платье в горошек, платочек повязан на шее на манер пионерского галстука, а поверх всей этой ностальгии по шестидесятым накинут расшитый китайский халат тончайшего шелка.
— Пардон, — присвистнула дама, и свисту этому позавидовал бы даже красный советский кирпич, летящий с крыши. — Я только зашла, с этими головорезами разве переодеться?
И не успела она запахнуть халат, как на веранду из-под ее руки высыпала тройка мальчишек — все на одно лицо. Они стали о чем-то спорить, а потом уперлись тремя парами глаз в Диану и замолчали, притихли.
— Я — Вениамин, старший тут, — важно выступил вперед один из парней и протянул Диане ладонь.
Диана замерла, я тоже. Погоня за платьем давно превратилась в сюр, которому для полного счастья не хватало драматического финала: сейчас эта тетушка скажет, что продает платье и коньки в надежде покрыть долги, и, вообще, дом тоже заложен давно, а они — банкроты, потому что в новые времена манеры и родовитость никто не ценит.
Я подтолкнула Диану. Она пожала руку Вениамину и сорвала невидимый предохранитель: мальчишки снова загалдели.
— Диана. Фигуристка, — сказала Диана, подумав, и я заметила, как дама в дверях улыбнулась.
— Что же вы на пороге… Пойдемте, пойдемте, милости просим! — засуетилась дама, полы халата заметались по паркету, и мы проследовали за ней. — А ну марш в дом! — прикрикнула она на своих мальчишек менее милостиво. — Вот шпана, а!
Дама усадила нас пить чай, а сама завалила Диану вопросами. Диана еле успевала уминать предложенный ей зефир и горький шоколад («Я-то знаю, что фигуристам можно!» — изрекла дама), обжигалась горячим индийским чаем, но на вопросы отвечала резво, и сколько катается, помнила безошибочно, и какие прыжки уже знает, и сколько оборотов «сидит в волчке». Дама подливала кипяток и все спрашивала, и спрашивала, а я смотрела на дочь и не замечала, что мышцы щек у меня начало ломить от улыбки и гордости.
— Ну так, платье, — сказала хозяйка наконец и вышла из кухни.
Вернулась назад она с легким куском ткани, сверкающим, невесомым, как тройной аксель в исполнении Валиевой.
— Вот оно, последнее осталось, все распродала, доче уже и не надо. — Она снова засуетилась, широкие рукава халата вздрогнули, или мне так показалось.
Диана привстала со стула и протянула руки к платью. Завороженная, дочь смотрела на него и не могла оторваться
— Сначала руки — мыть! — отрезала дама и выпроводила Диану в ванную комнату.
«Сразу видно, мать четверых», — подумала я.
— Стразы тут «Прециоза», чешские, лучше всяких «Сваровски», никогда разницы не заметите, — продолжила рассказывать дама, расправляя нежную белую юбку с переходом в лиловый. — Ткань, видите, выкрашена, на заказ шили, где весь «Хрустальный» шьет, знаете?
Я мучительно пыталась вспомнить из своего «раздевалочного словаря мам» хоть что-нибудь про чешские стразы «Прециоза».
— Почему продаете? — буднично спросила я, чтобы хоть как-то поддержать беседу.
Дама резко замолчала.
— Я сейчас все продаю, — заявила она.
Я не стала больше задавать вопросов. Диана вышла из ванной и направилась в гардеробную на примерку. Платье село идеально: на ключицу легла нить искусственного ожерелья из страз, и Диана закружилась по просторной гардеробной комнате.
— Ну, принцесса, принцесса Диана! — смеялась дама, но теперь в этом смехе я ощутила нотку зависти, а еще — хруст перемороженного льда, который я успела выучить за время, проведенное на катке, и такую тоску, в которую нельзя заглядывать — утонешь, и не спасут.
Я спросила, где уборная, побоявшись, что в этом доме слово туалет — ругательное, и когда проходила мимо камина, зацепила взглядом рамку с фотографией: на фото мужчина, присев на одно колено, обнимал за плечи маленькую девочку в коньках, в бело-лиловом платье. Я остановилась, не дойдя до туалета. Угол рамки обвивала широкая атласная лента. Черная.
На автомате я преодолела череду коридоров и вернулась в гардеробную. Диана отказывалась снимать платье, дама умоляла подумать. Я почти силой стянула с дочери тугой, крепко сшитый купальник и заставила одеться в свое. Дама бежала за нами до двери. Я не хотела оборачиваться, клубок черствых ниток — жалости, злобы, страха — подступил к горлу.
— Возьмите так, я его видеть не могу! — взмолилась дама. — Оно ничего плохого ей не сделает, зла не причинит!
Хозяйка дома заикалась, бросала косые взгляды на портреты на стенах: ее муж и дочь смотрели с фотографий осуждающе.
И тут я сдалась. Вытащила из кошелька деньги, заготовленные на платье, положила на туалетный стол в прихожей. Потянула из рук дамы белую ткань и прямо так, без чехла, вынесла платье к машине. Диана просияла. Я закинула платье на заднее сиденье в какой-то пакет. Обратно ехали в тишине.
— Мам, а что такое пре-ци… пре-ци… прециоза?! — наконец выговорила Диана.
Я помолчала, а потом решила сказать правду, но не такую, как на пути сюда, а настоящую правду.
— Это когда тебе кажется, что стразы — «Сваровски», и блестят они, как «Сваровски», и все у них… — Я выдержала паузу. — Намного красивее, чем у других. А потом присмотришься, а стразы на платье — «Прециоза».
— И у меня «Прециоза» теперь? — разочарованно протянула дочь.
— Нет. — Тут я спохватилась, что снова лгу во благо. — У тебя — «Сваровски».
Мы выехали из Видного, солнце в зените слепило, и я, разморенная его жадными лучами, устало всматривалась в залитую светом дорогу — белую, как новое платье Дианы, которое мне еще предстоит запретить ей надевать.
