Утром, как проснулся и вышел во двор, уловил — пахнет дымом. Не едко, а вкусно, как от костра из сухих сучьев, если сидишь от него поодаль.
Серега аж замер, вдыхая, и сердце наполнили воспоминания. Хорошие. Хорошие, но грустные. Воспоминания о том, что не вернешь, не повторишь…
У него были родители. Они жили в городе, в квартире на четвертом этаже панельной пятиэтажки в центре, когда-то Новой, а теперь Запроточной, части города.
Пятиэтажку эту, как и соседние, да и весь их Четвертый микрорайон со школой, двумя детскими садами, универсамом, Домом культуры, построили в начале восьмидесятых для работников огромного Электрокомплекса.
Родители Сереги всю трудовую жизнь, после институтов, там проработали. Электрокомплекс выпускал вакуумные выключатели и еще кое-что, о чем нельзя было рассказывать даже близким. Как раз когда родители достигли пенсионного возраста, в начале нулевых, он окончательно захирел, а потом погиб.
А хирел долго; Серега с детства слышал недоуменные разговоры родителей и их коллег: то заказов было невпроворот, комплекс круглосуточно работал, в три смены, а теперь оказалось, что продукция их не нужна. Как так?
Да, сначала недоумевали родители, а потом радовались, что пенсия подоспела, не нужно после развала родного предприятия искать другие места. Наверное, из-за вредности производства или еще чего — Серега не вникал — они вышли на пенсию раньше обычных людей. Мама в пятьдесят с небольшим и папа в пятьдесят пять. Почти одновременно, так как папа был немного старше мамы.
Без работы они не закисли — ходили в театральную студию и на хор в Дом культуры, ездили по путевкам в Пятигорск и Анапу. Бодрые пожилые люди…
Но не о родителях вспомнилось Сереге, когда уловил запах дыма. Вспомнились походы с дедом в тайгу.
Хотя и жил он с родителями в квартире, при первой возможности отправлялся в Зеленый Бор, к деду с бабой. Благо минут пятнадцать на автобусе. И остановки у самых домов и родительского дома, и дедова. Так что лет с десяти Серега самостоятельно ездил туда и обратно.
Зеленый Бор — поселок рядом с железнодорожной станцией Минусинск. Получается, в стороне от самого города. Это хорошо — Минусинск сохранил такой же уездный дух, как и в позапрошлом веке, когда был основан. Вернее, село на этом месте появилось еще во времена Анны Иоанновны, а через сотню лет оно стало городом.
Серега мало где побывал, но все же впечатление создалось: Минусинск отличается от тех городов, через которые проходят железные дороги. От Абакана, Ачинска, Красноярска, даже от пусть большого, но почти сплошь одноэтажного поселка Курагино, да и от их Зеленого Бора. Другое движение жизни. Может, и не быстрее оно, но какое-то иное.
У деда с бабой был свой дом. Сначала он был государственным или ведомственным, потом перешел в их владение. Опять же, вернее, не весь дом, а половина. Дом предполагался на две семьи с отдельными входами в торцах. По две комнаты с кухней и застекленной верандой для каждой семьи. Соседи были у Сереги и сейчас, но использовали свою часть дома и участок как дачу. Приезжали нечасто и ненадолго.
Родители Сереги тоже бывали здесь нечасто. Они считали себя горожанами, служащими, и огород, куры, деревянные заборы, остальные приметы деревенской жизни, которых полно в том районе, где жили дед с бабой, им были как-то даже враждебны. Мама Сереги хоть и выросла здесь, смотрела на все брезгливо, с опаской, словно забор оторвет от себя доску и кинет в нее или крапива набросится…
А Сереге нравилось здесь.
В той части Минусинска, где он жил с родителями, почти нет частных домов. Они начинались через микрорайон, ближе к протоке Енисея. У них же там — пятиэтажки и девятины, бетонные магазины, бетонные школы, садики, прямые и широкие улицы. Абаканская, Тимирязева, Ботаническая… Вроде бы город-прегород, а при этом какая-то сонность. Здесь же, в Сосновом Бору, много домишек, огородов, повсюду сосны, словно действительно в бору живешь, и при этом ощущение движения. Это ощущение давала железная дорога.
Гудки поездов, стук колес по рельсам, неразборчивые голоса из станционных громкоговорителей на столбах, грохот при сцепке вагонов: когда по всему составу, особенно из товарняков, проходит волна, их точно передергивает. Звон крышек колесных пар при ударе молоточком… На железной дороге — а это не просто шпалы и рельсы — постоянно что-нибудь происходит. И это происходящее то отчетливо, то приглушенно слышишь, живя неподалеку.
Дед Сереги был обходчиком. Повзрослев, Серега узнал, что профессия «обходчик» исчезла еще в шестидесятых годах, но дед всегда называл себя именно так — обходчик. Три-четыре раз в неделю он отправлялся вместе с еще двумя такими же высокими, плотными мужиками осматривать пути. Их официально называли «монтеры» — не так красиво, конечно, как — обходчики.
Сереге хотелось быть такими, как дед, как эти мужики. В детстве они казались ему настоящими героями. Благодаря им поезда не сходят с рельсов, пути не сползают в болота, реки, ущелья. Люди и грузы добираются туда, куда нужно.
Да, деда Серега запомнил высоким и крепким, настоящим богатырем. Таким он оставался почти до своей смерти. Лишь в последние месяцы стал заметно худеть, сгорбился, съежился как-то. Умер в семьдесят шесть, пережив жену-ровесницу на целых двенадцать лет. Та все время, как помнил ее Серега, боялась серьезно заболеть, пила таблетки горстями, какие-то биодобавки, и потом то ли от них, то ли они не помогли, действительно заболела. Суставы, сосуды, сердце… А дед вот без болезней — быстро и, кажется, легко. Серега ему теперь часто начинал завидовать.
Начинал завидовать и вспоминал свою давнюю догадку — деда засушило, сгорбило, убило чувство вины. Вины перед ним, единственным внуком.
Сам Серега болел. Болел неизлечимо. Да и не болезнь это была в привычном смысле. Заболевание. Да, это слово точнее. В пятнадцать лет таежный клещ заразил его боррелиозом. Укуса не почувствовал; клещ насосался крови и отвалился, на пятно на ноге Серега не обратил внимания. А через несколько месяцев началась ломота в ногах, наваливалась усталость, болело и болело в груди, на коже выскакивали прыщи, превращаясь в язвочки.
Серега, как и многие в его возрасте, интересовался своим телом. Интернета тогда еще доступного не было, поэтому находил информацию на последних страницах молодежных журнальчиков, в учебнике анатомии. Там писали, что при переходе из подросткового возраста во взрослый происходят изменения. В том числе и такие, какие он чувствовал у себя.
А когда стало невмоготу и он пожаловался родителям, оказалось, что яд клеща пропитал его клетки и ткани, вылечиться невозможно. Можно было только поддерживать организм, отсрочивать смерть. И лекарства отсрочивали уже три десятка лет.
Школу он окончил кое-как, никуда после не поступил, в армию его не взяли, а дали инвалидность второй группы. После смерти деда он переехал сюда и устроился дворником. В его ведении небольшая территория, и зарплата из-за этого крошечная, но вместе с пенсией хватает. Тем более овощи и яйца свои — тем, чем жили здесь дед с бабой, живет и он.
Иногда прибиваются залетные женщины, но как случайно прибиваются, так и исчезают. Продолжают кочевать одни на северо-восток — в сторону Красноярска, Канска, Тайшета, другие на северо-запад — в Абакан, Кузбасс, Новосибирск…
Дед винил себя за то, что случилось с Серегой. Не напомнил осмотреть себя, не снарядил как надо — была энцефалитка, но жарко в ней в июле. Винил за то, кажется, что вообще таскал внука в тайгу, в горы.
А для Сереги те походы остались по-настоящему счастливым временем. Боррелиоз… Так случилось. Им даже голливудские звезды болеют. Неужели и их кусают клещи…
Они с дедом проехали всю трассу от Абакана до Тайшета, шестьсот пятьдесят километров; много раз от своей станции Минусинск доезжали до других станций — Курагино, Красный Кордон, Кошурниково, Мана, — а оттуда углублялись в тайгу, поднимались на горы.
Деда хорошо знали машинисты и часто пускали к себе в локомотивы. Серега просто шалел, глядя на ленту — именно ленту, другого слова не найти, — железной дороги, которую, казалось ему, проглатывает поезд. Тогда он не просто мечтал, а собирался стать машинистом. И именно на этой трассе. Ничего красивее окружающей ее природы, искрящихся от стремительного течения рек под самой насыпью, гор и ущелий он не видел. И сама дорога, извилистая, ныряющая в длиннющие туннели, карабкающаяся по склонам, была прекрасна.
Дорогу эту называют трассой мужества. Если ехать из Абакана, то довольно долго не понимаешь почему. Обычная железная дорога по почти плоской поверхности, мосты есть, но обычные, таких и на других дорогах в избытке. Но после станции Красный Кордон начинается подъем, горы придвигаются к путям все ближе, а потом поезд въезжает во мглу туннеля. Первого из девяти. Восемьсот метров под горой, полтора километра, два с половиной километра, почти три километра…
В эти поездки дед, бывало, брал с собой книгу. Маленькую и тоненькую. Она называлась «Костровые новых городов».
— Распутин написал, — говорил дед. — Он потом о другом стал писать. Не одобрял, что сильно человек в природу вторгается. Правильно, сильно нельзя. Но и сплошной тайги тоже быть не может — надо ведь и человеку где-то жить. В дикой тайге мало кто сможет… И тогда, молодым, он строителями восхищался, чуть не стихами про них писал.
И в полупустом вагоне поезда или электрички, в тесной кабине локомотива дед читал:
— Как садовники, они выращивают на земле города, дороги, заводы, электростанции. А когда их сады начинают плодоносить, они зовут сборщиков урожая. Собирать урожай будут другие, а они уйдут на новое место, чтобы разбить на нем новый сад…
Серега слушал и слышал чудные, красивые названия городов, которые тогда, полвека назад, создавались: Дивногорск, Талнах. И у них здесь, под Минусинском, рядом с Электрокомплексом, хотели построить город Электроград, но решили приращивать Минусинск новыми микрорайонами.
Было в той тонкой книжке и про трассу. Не просто было — ей и тем, кто ее прокладывал, Распутин посвятил больше всего страниц, они были поэтичней других.
«К вечеру что-то случилось. В том месте, где заходит солнце, мокрое небо вдруг приподнялось, и под его грязной бахромой появилась голубая полоска. Потом она стала расти, расти и открыла солнце. Оно было очень чистое и очень свежее. Когда я вышел на рельсы, они, извиваясь и сияя красками, напоминали радугу».
Часто встречались фамилии — Кошурников, Журавлев, Стофато. Изыскатели, которые погибли в экспедиции в этих местах. Это было во время войны. Великой Отечественной.
Геологи нашли в Восточных Саянах залежи железной руды. Ближайшие заводы находились в Кузбассе, а прямой дороги между ними не было. Думали, что построят в кратчайшие сроки, но во время войны дело не дошло даже до утверждения линии этой дороги. Кошурников и его товарищи погибли, изыскания прекратились.
А до этого спешили. Экспедиция началась в октябре, когда в горах уже почти зима. Журавлев и Стофато погибли третьего ноября сорок второго, а Кошурников — на следующий день.
Они почти ничего не успели сделать здесь, но все равно их считали героями, а экспедицию — подвигом. Мальчишкой Серега представлял себя Кошурниковым. Вот так же идет по пояс в снегу, сплавляется по ледяной горной реке и до последнего ведет дневник, записывает важные данные застывшими пальцами…
В шестидесятые, когда трассу построили, появились станции, названные их именами. Станция Кошурниково превратилась в большой поселок, три тысячи жителей, Журавлево в поселок поменьше, а станция Стофато…
Об этой станции и строящемся рядом поселке Валентин Распутин писал особенно подробно. Еще бы — такой сюжет дала сама жизнь: сын Константина Стофато, Владимир, в начале шестидесятых съездил в места, где погиб отец, посмотрел на строительство железной дороги, а потом перевез туда из Липецка семью…
Серега часто открывает книжку, истрепанную, с истершейся обложкой, подклеенную скотчем, и читает:
«— Мы уезжаем на трассу, — объявил Володя чуть ли не с порога, как только вернулся в Липецк.
— И я? — спросила Нина.
— И ты.
— И Ленка?
— И Ленка, и Костя.
— Володя, — сказала Нина, — но ведь Ленке всего четыре месяца.
— Да-да, — ответил он.
— И тебе нельзя никуда уезжать.
— Можно.
— Нельзя.
— Можно.
Нина засмеялась.
— Я не собираюсь тебя держать, я же понимаю, но надо подождать Ленку, пусть она станет покрепче.
— Нина, — сказал он, — я был на нашем разъезде. Мы там поставили обелиск. Он стоит возле деревянного мостика через Джебь. А поселок на разъезде еще не поставили.
— А институт? — спросила она.
— Я там поступлю в железнодорожный.
— Но ведь ты на четвертом курсе.
— Мне всего 24 года.
— А мой техникум? — снова спросила она.
— Техникум? — он задумался. — Я ничего не знаю, — сказал он. — Я не знаю, как быть с техникумом, но потом будет поздно. Я там был, они там каждый день работают и работают. А потом пойдут поезда. Говорят, у Журавлево, у Кошурниково и у Стофато все машинисты будут давать гудки. Они там строят, а я здесь, я далеко.
Они сели. Было ясно, что надо собираться.
— Надо предупредить наших.
Он ушел.
Бабушка сказала:
— Я еду с ними.
— И я, — подхватила Римма, Володина сестра.
— А со мной кто-нибудь останется? — спросила мать.
— С тобой останется Римма. А я там у них буду оставаться с ребятишками. Без меня они ничего не сделают, — уверенно сказала бабушка.
В октябре они уехали. Володя уехал от института, Нина от техникума, бабушка от библиотеки, в которой работала, и все вместе они уехали от родного тракторного завода и из родного Липецка. За их поездом, как эскорт, шли поезда. Маленький Костя стоял на коленях на скамье и смотрел в окно.
Это было начало отчего края, и они ехали этот край обживать».
Здесь Серега всегда чувствует светлую радость и прилив бодрости, но знает, что сейчас они сменятся недоверием — так ли все было на самом деле? — а потом и горечью: нет поселка Стофато. Он был, век его продолжался три десятка лет, а потом исчез, его съела тайга. Остатки домов затянуло травой, сквозь трухлявые бревна срубов проросли деревья. Остались лишь станционные постройки — а может, и их теперь нет, — поезда там не останавливались.
Как сложилась жизнь этой семьи? Окончили институт и техникум? Где работали? Переехали в Кошурниково или Журавлево, а может, вернулись в Липецк? Как пришлось в Сибири бабушке? Что с детьми? С этим Костей, названным в честь деда?
В интернете Серега как-то набрал «Константин Владимирович Стофато», и появилось: «23.11.1957. ФИО: СТОФАТО КОНСТАНТИН ВЛАДИМИРОВИЧ». А дальше название улицы, которая, похоже, есть только в Москве. Судя по году рождения, наверное, тот самый Костя из очерка.
В общем-то, понятно, почему уехал. Это романтично на выходные, на неделю забраться в поселок Кошурниково — природа, колорит, рыбалка. Но жить там постоянно, изо дня в день. До Абакана оттуда почти двести километров, до Тайшета — девятьсот, до Красноярска — триста. Есть рядом с Кошурниково город — Артемовск, — но он теперь в два раза меньше по числу жителей, чем сам поселок.
Серега не очень любил бывать в родном Минусинске, неуютно себя чувствовал в Абакане, а миллионный Красноярск его оглушал. Зеленый Бор подходил ему лучше всего. Тихий, но с тем, что называют энергетикой; редкие пятиэтажки не давили, многие одноэтажки, в том числе и Серегин дом, были благоустроены. И повсюду высокие, прямые, с веселыми рыжими стволами, сосны.
Дед с бабой поселились здесь в числе первых — в середине семидесятых. До этого с Серегиной мамой и ее братом ездили по трассе, пожили и поработали во многих поселках, а приехали в Сибирь так же, как тысячи других строителей в конце пятидесятых, из европейской части страны. Дед из Костромской области, баба — из Тамбовской.
Дети их окончили школы и поступили в институты, мама почти вернулась — стала работать в Минусинске, а дядя осел то ли в Томске, то ли в Омске, с родителями и сестрой он, кажется, почти не переписывался, не созванивался. Может, был на них обижен за что-то, или они на него.
Западнее Ачинска Серега никогда не бывал, да и не тянуло его туда. И на восток не тянуло, хотя и не отказался бы побывать во Владивостоке, о котором много читал, покупаться в теплой бухте Патрокл, увидеть маяки, военные корабли… Да, не отказался, если бы кто-то взял и переместил его туда. Ехать один он опасался — приступы болезни возникали неожиданно, и хорошо, если в это время он был дома или рядом с домом, а если где-нибудь в самолете или поезде и нет рядом близких…
По-настоящему тянула его трасса, станции, неизменные пейзажи, которые знал с детства. И Серега совершал короткие, недальние путешествия на электричке Абакан — Кошурниково — Абакан. Или ехал до конечной (но тогда нельзя было выйти погулять), или сходил в Красном Кордоне, Тоннельной, Кизире и полчаса-час бродил по окрестностям, пока электричка добиралась до Кошурниково и возвращалась сюда.
Это были слабые подобия тех путешествий, что совершали с дедом. Тогда они уходили на многие километры от станций, варили на костре суп из тушенки или уху из пойманных ленков и харюзков, ночевали в палатке.
Одно из таких путешествий Сереге особенно хорошо запомнилось. В поселок Чибижек и на прииск.
Произвело впечатление.
Чибижек стоял в стороне от трассы: километров двадцать они с дедом ехали на рейсовом «кавзе» по узкой гравийке сквозь густую, особенно дикую, как Сереге казалось, тайгу. И вот она расступилась, горы раздвинулись, и открылась широкая долина с сотнями домов и домишек, корпусами заводов, серыми, напоминающими собачьи будки, постройками на склонах.
Дед объяснил, что эти постройки — шахты. Рудники, с ударением на первый слог.
Поселок был много старше трассы и станций. Люди здесь стали селиться в начале позапрошлого века. Цель у них была — добывать золото. Добыть, разбогатеть и уехать. Но большинство оставалось здесь до конца своей жизни, часто недолгой.
К поездке дед его подготовил. За несколько дней до нее они сходили в Минусинский музей. Серега бывал в нем и раньше, но всегда мельком осматривал залы, останавливаясь разве что перед витринами, где было оружие. В этот раз дед привел его ради одного зала, где рассказывалось о добыче золота на юге их края.
Сереге было тогда лет тринадцать-четырнадцать, его мало интересовали блеклые фотографии бородатых мужиков с закатанными штанами, лотки, деревянные и ржавые металлические лопаты, кирки… И слова деда, что у них здесь золотая лихорадка началась много раньше, чем в Америке, которую так красочно описал Джек Лондон, не трогали.
Мурашки пробежали, когда наткнулся взглядом на большой желтый булыжник. Прочитал на бумажке рядом: «Золотой самородок весом 31 кг 570 г, найденный на Спасо-Преображенском прииске по р. Чибижек в 1898 г. Второй по величине самородок в России».
— Деда, а он настоящий? — спросил Серега.
До сих пор интересно, что бы ответил дед. Но его опередил проходивший мимо высокий тонколицый мужчина в очках:
— А ты сам как думаешь?
Дед оглянулся на голос. И заулыбался.
— Владимир Алексеевич, здравствуйте!
Мужчина поздоровался с ним за руку, позвал сотрудницу, и та отперла шкаф с самородком.
— Ну, попробуй подними.
Серега смог лишь пошевелить его.
Потом он узнал, что мужчина в очках был директором музея, что камень все же не самородок, а муляж, отлитый из свинца и покрытый позолотой. Но после посещения музея полночи представлял, что забирается в музей и ворует самородок. Правда, как его дотащить хотя бы до ближайшего сквера, чтобы там распилить ножовкой по металлу?..
И вот они оказались в тех местах, где этот самородок нашли. И где, наверное, каждый мечтает найти что-то подобное.
В рудник их не пустили, но рядом с поселком в мутной луже возле ручья стояла, вернее, очень медленно двигалась драга, небольшая, с двухэтажный дом. Издали и немного сверху она напоминала Сереге какое-то насекомое: захватывает лопатками-хоботком добычу-грунт, переваривает, а из длинного зада выталкивает ненужное — промытый, обеззолоченный отвал.
Понаблюдав за процессом, дед и Серега спустились к ручью. От драги в их сторону направились двое мужиков. Вид у них был недружелюбный, а дед заговорил по-доброму, при этом без заискивания. Что вот надо внуку показать, как металл (дед так и сказал — «металл», а не «золото») моют, что такой-то в курсе. И, услышав фамилию такого-то, мужики уважительно закивали, подвели к хоботу с черпаками, в которых поднималась в трубу каменисто-песочная грязь. В трубе грохотало. И из нее с другой стороны вываливалась почти та же грязь, разве что не такая жидкая. По транспортеру ее уносило на берег.
— Результат показать не можем, — перекрикивая грохот в трубе, сообщил мужик. — Если хотите, погодите до вечера, когда будем шлюза снимать.
— Как, останемся? — спросил дед.
Серега замотал головой — устал от грохота, не хотелось находиться рядом с этой грязью, мутной водой. Ну и сейчас не жалел. Что бы он там увидел — желтые песчинки… Хотя, слышал, это завораживающее зрелище — золотой песок, тем более на ладони. На твоей ладони.
А жалел вот о чем — что не увидел знаменитые скалы Семь братьев. Дед то ли забыл указать на них, то ли сам о них не знал. Что вряд ли.
Они вернулись в Артемовск, переночевали в гостинице, а на другой день лазали по горам возле города. Наткнулись на развалины какого-то будто средневекового здания из камней. Дед сказал, что это с тех пор еще, с позапрошлого (впрочем, их путешествия происходили в восьмидесятые-девяностые, значит, тогда: прошлого) века. Неподалеку были еще развалины, поновее, но тоже явно дореволюционные. А глубже в лесу Серега увидел то, от чего перехватило дыхание, и он с минуту просто стоял, чувствуя, как округлились у него глаза — до боли. Потом закричал:
— Деда! Деда, смотри, паровоз!
Он с рождения знал, что первый поезд прошел по трассе в шестьдесят пятом году, а здесь, зажатый березами и лиственницами, стоял паровоз Черепановых. Бордовый от ржавчины, солнечных и морозных ожогов…
Дед хмыкнул:
— Похож. Только это не паровоз, а паровой двигатель.
— А колеса ему зачем?
Дед объяснил зачем, но Серега забыл. Или захотел забыть. Мысль, что нашел в Саянах старинный паровоз, была сильнее какого-то парового двигателя…
Если во время этого путешествия Сереге было четырнадцать, то случилось оно в девяностом году. Или, самое позднее, летом девяносто первого. Запущенный боррелиоз у Сереги диагностировали в шестнадцать, а через полгода дед умер. Весной девяносто третьего. Как раз перед тем, как начало рушиться и ломаться. Уже не Союз рушился и ломался, а колонны и подпорки, на которых часть его держалась. Россия.
Ну или не само рушилось, а — рушили, ломали, взрывали.
Одно, как утверждали в телевизоре, необходимо было сломать, другое… Да нет, кажется, всему находили оправдание и объяснение. Почти всё, как оказалось, было ненужным, нерентабельным, убыточным.
Оказалось, даже добыча золота, по крайней мере в таких объемах, не нужна. Издавна была нужна, а тут вдруг — нет.
Серега специально этим не интересовался, другие были заботы и беды. Хотя бы эта инвалидность, сознание, что теперь ты на всю жизнь на крюке у заболевания и в любой момент оно может крюк дернуть или всадить в тебя глубже. Но из разговоров с людьми, из передач краевого ТВ, из газет, которые в то время были необходимы, видел — почти все городки и поселки в районе трассы хиреют, люди уезжают.
Появились репортажи о бастующих женщинах в шахте в Чибижеке — остались после смены на глубине почти ста метров и просидели там три недели, требуя выплатить долг по зарплате за полгода… Заводики попросту разграблялись — люди выдирали металл из земли, из бетона и везли на пункты приема…
Серега видел эти полувагоны с деталями оборудования на сортировочных путях станции Минусинск. Десятки и десятки полувагонов, платформ на протяжении многих лет. Порой чуть ли не радовался, что дед до этого не дожил.
Судя по статистическим отчетам, численность населения в их городе сокращалась. Случались редкие и слабые скачки, но в основном — убыль. А так посмотришь, город разрастается, расплывается. Да, многоэтажки почти не строят, зато частный сектор занимает новые и новые территории. И это в основном не богатые дома, не дачи на окраине, а именно жилища простых людей. Наверное, зарегистрированы где-нибудь в Артемовске, живут же здесь. Так теперь можно…
Все это вспоминал и обдумывал Серега после того, как подышал утром вкусным дымком, наливая воду и разбрасывая дробленку курам, поливал рассаду в теплице. Потом долго был дома. Идти сегодня никуда не нужно — на работе выходной, продукты есть.
Завтракал под включенный телевизор, смотрел в смартфоне, что там происходит в мире. А то, что делается в полукилометре от него, — не замечал.
Глянул в окно — и по волосам дунуло льдом. За окном была сероватая синева. Будто кто-то там накурил, и солнце подсвечивает этот накуренный воздух.
Путаясь в ногах, дрожа и потея, заметался по комнате — в моменты неожиданности, застигнутый врасплох, он понимал, почему ему дали инвалидность, почему он не вполне полноценный…
Вывалился на крыльцо босиком. Заскочил обратно, сунул ноги в лабуты, в которых и до магазина обычно стеснялся ходить, — но сейчас надевать кроссовки и в голову не пришло, — побежал.
Не знал, куда бежит. Наверное, туда, откуда шла эта сероватая синева.
Теперь пахло невкусно, страшно пахло. Не костром из сухих сосновых сучьев, а — гарью. Удушливая гарь. Не сучья теперь горели, а толь, пластик, железо. И как тих, неподвижен был воздух утром, так неспокоен сейчас. Открыли заслонку, и понесло…
Не один Серега бежал. Поселок кипел и клокотал. Одни метались у своих оград, другие мчались туда, где черной тучей разрастался дым. Некоторые держали в руках ведра, топоры, жерди, даже багор у одного мужика Серега заметил, мысленно похвалил его, а себя ругнул: пустой бежит, а зачем он нужен пустой, что он сможет…
Пожары в их краях не были редкостью. Почти каждую весну горела степь, горел сосняк, порой огонь добирался до строений. Самый страшный пожар на памяти жителей поселка случился лет пятнадцать назад, в мае две тысячи седьмого. О нем часто говорили, особенно во время пожаров: «Да эт так. Вот в седьмом году!» Тогда выгорели два дачных кооператива, часть их Соснового Бора — с полтысячи домиков и капитальных строений, погибло несколько человек.
И всегда веснами как-то неожиданно пожары эти оказываются вблизи жилищ. Наверное, ползет огонь по степи, по подсохшей, но еще не превратившейся в порох траве, по мелколесью, потрескивает сучками, а потом наталкивается на забор, на стену стайки, на кучу мусора — и взвивается, мгновенно окрепнув. И если еще ветер поддует, так вообще катастрофа.
Так случилось и в этот раз. Попахивало дымком, попахивало, усыпляло, уводило в воспоминания, и кинулось…
Горели дачи, а вернее домишки, сколоченные из чего бог послал, сарайки, туалеты, душевые кабины, деревца, кусты плодовые, плавились теплицы. Гибло то, что медленно, по досточке, возрождали на этом, выгоревшем пятнадцать лет назад, кусочке земли.
Пожар тушили. Стояли три или четыре машины с тянущимися из них серыми шлангами. Вода хлестала в огонь.
— Да не сюда надо лить! — заорал какой-то мужик с белой майке с пустым ведром в одной руке и топором в другой. — На сухое лей, чтоб не схватилось! Это уже не спасти.
Пожарный то ли не слышал, то ли не посчитал нужным согласиться. Не реагировал. А зря — действительно, в том месте, куда била вода, пламя слегка слабело, зато перекидывалось дальше, в глубь дачного поселка.
В горящих постройках щелкало и хлопало, и разлетались в стороны головешки, дымящиеся куски шифера. Поминутно звучали крики:
— Баллон есть? Газ? Газ? Ток отрубили?
Выли, крякали громче и громче сирены. Это подъезжали полиция, скорые.
Полицейские тут же стали отгонять от пожара людей. Те отбегали, потом возвращались, валили заборы, растаскивали сарайки, навесы. И отступали от огненных языков — создать пустое, без пищи огню пространство не получалось.
Опустевшие пожарки уезжали, подъезжали другие. И вставали с подветренной стороны, лили на горящее, как бы вслед пожару.
— Да на сухое надо! Сюда-а! — метался в дыму ор того мужика с ведром и лопатой.
Бестолково побегав вдоль полыхающих построек, Серега сообразил: надо туда, куда огонь еще не добрался. Что-то сломать, достать, спасти. Туда как раз, где дым, где мужик орет.
Сунулся было в один из дворов, но выскочил — очередной язык чуть не лизнул. Черт, на нем ведь ветровка из болоньи или нейлона. Прикипит к коже… Снял. Подержал в руке и бросил в сторону, подальше от огня. Потом подберет, да и ладно — досталась по случаю на каком-то давнем митинге. Какая-то партия раздавала…
Снова побежал, отыскивая, что бы сделать. И таких были десятки. Бегали, тыкались, отскакивали, кашляли.
— Назад! Куда?! Сгоришь! — гонялись за самыми бесстрашными полицейские.
Опередив пожар, Серега оказался там, где не так жарко и дымно. Глянул назад. Оранжево-алые языки напомнили огнеметные атаки из фильмов. Идут там, за дымом и пламенем, великаны и поливают огнем из труб-стволов.
Вот высокая сосна на обочине улицы. Язык раз-другой облизнул ее, испарил влагу хвои, и сосна вспыхнула. Вся, разом. Огонь винтом ушел в небо.
Жутко и чарующе. Смотрел бы, смотрел, любовался, оцепенев от ужаса.
— Там!.. — рыдали рядом. Женский голос. — Сгорит ведь!..
Серега оглянулся. Полная, растрепанная женщина вертелась по двору. Одна воротина была распахнута, на мелкой траве валялись тряпки, тумбочка, стулья, старый громоздкий телевизор. Видимо, выносила из дома и тут же бросала. А теперь, когда огонь лизал стену стайки с маленьким окном, вспомнила…
— Кто горит? Где? — подбежал к ней.
— Там! — тыкала женщина в сторону стайки, и Серега услышал сквозь треск, гул, крики, показалось, человеческий визг.
«Зачем заперли?» — мелькнул вопрос, на мгновение представился ребенок, нет, взрослый уже человек, которого прятали в этом низеньком строении. Может, силой держали… Есть ведь случаи.
Посмотрел на женщину. Та уже не рыдала, молча умоляла его добежать и открыть.
«А чего сама?..» — уже на ходу задал он новый вопрос. Подбежал, прикрывая правой рукой голову от бьющего волнами жара, левой дернул за дверь. И только сейчас заметил навесной замок. А за дверью на одной ноте продолжали визжать.
— Ключ! — крикнул женщине.
Она захлопала руками по карманам кофты, на лице вместо умоляющего появилось выражение растерянности.
Серега же, наоборот, успокоился. Вернее, собрался. И взгляд тут же нашел железку — ржавую арматурину, прислоненную к стене стайки.
Схватил, сунул в проем между проушинами, дернул, как рычагом, и замок, проушины слетели. «Труха, а не дерево», — успел подумать Серега, а потом какая-то сила сбила его с ног, арматурина бахнула по плечу; он шлепнулся в кучу тряпья.
«Всё». И стал ждать, что сейчас на него обвалится горящий дом или стайка. Или еще что смертоносное. Ведь что-то его опрокинуло…
Было жарко, но ничего не валилось, не накрывало. Потирая плечо, он поднялся. В проеме ворот женщина боролась с большой белой свиньей. Свинья рвалась прочь, а женщина обхватила ей шею, повисла. Свинья медленно тащила женщину прочь.
— Так это свинья была, — пробормотал Серега досадливо, но на душе стало радостно, что это оказался не человек.
— Веревку дайте! — кричала женщина. — Висит… где крыльцо.
Он поозирался, увидел на одном из столбов, держащих козырек над крыльцом, моток веревки. Потянулся ушибленной, правой, рукой и сморщился — резанула боль. Снял другой рукой.
Не без труда они с женщиной сделали петлю-ошейник, затянули на шее свиньи, и как только Серега отпустил веревку, женщина со свиньей помчались по пустырю. Свинья мчалась, а женщина моталась сзади, тщетно пытаясь натянуть веревку.
— Ну вот, — усмехнулся Серега, — спас душу живую. Вот тебе и подвиг.
Плечо ныло все сильнее — «перелом, что ли?», — спину и голову пекло, как в накаленной сухой парилке. Потирая плечо, осторожно ощупывая ключицу — на месте, нет? — он пошел искать ветровку…
С огнем удалось справиться. И пожарные постарались, а больше сама природа помогла — ветер сменил направление сначала в сторону пустыря, а потом и вовсе подул на уже сгоревшее.
Из районной газеты Серега узнал, что сгорело двадцать домов, обошлось без человеческих жертв.
Проезжая мимо «Кооператора» на автобусе в город, он видел, как сначала на черных участках бродили люди, ворошили золу, что-то выискивая, потом появлялись грузовики, экскаваторы, чистили пепелища. А к лету стали появляться новые заборы, сарайки, каркасы домиков. Летом зазеленели грядки, картофельные деляны. Жизнь возвращалась.
Уже перед зимой — снег лежал, мороз поддавливал, — вернувшись с работы, Серега наткнулся во дворе, сразу за калиткой, на пакет. Удивился, потом возмутился — кто это мусор решил закинуть… Но пакет был для мусора маловат и какой-то аккуратный.
Не поднимая, с опаской развязал ручки, увидел бумажку. Неровно, маркером, на бумажке было написано: «Жалко, что не застала. Или спите. Сильно не стучалась, решила оставить. Спасибо, что спасли мою Плюшу тогда. Узнала адрес, вот гостинец вам. Спасибо!»
В пакете лежал кусок мякоти килограмма на два и шмат сала с прослойками.
— Что ж, ладно, — усмехнулся Серега и понес пакет в дом.
