Алена Селютина
«А леса у нас тихие»
(МИФ)
Орнитологу Семену идет пятый десяток, и он уже два года тяжело переживает смерть жены. Более того, у Семена начались проблемы с руками. Не помогают ни врачи, ни психологи; тогда дети решают отправить отца к целительнице в далекую деревню Малые Озерки. Казалось бы, затея безумная — Семен так и думает. Однако, как и бывает, именно встреча с Дарьей, которая умело балансирует между сертифицированной медициной, психологическими манипуляциями и вроде бы даже ведьмовством, меняет его жизнь. Но вскоре оказывается, что у Малых Озерков есть свои темные, мистические тайны: в лесу, говорят, пропадают молодые люди; там живет нечто.
Новый роман Алены Селютиной — история о проживании горя, которое, стоит ему накопиться, воплощается физически (и речь вовсе не о мистической составляющей романа, хотя о ней тоже, а о болезни главного героя — по больше части психосоматической). Автор показывает разные стадии жизни после утраты и, более того, как бы крутит этот граненый кубик, постоянно демонстрируя иные варианты горевания, или, если говорить шире, борьбы с внутренними демонами. Которые, быть может, порой правы — или нет. Самое сложное — понять. Каждый герой, кроме разве что пса Птенчика и его хозяйки, здесь надломлен по-своему: сын Семена неудачлив в любви и слишком ответственен по отношению к работе, дочь погрязла в семейных делах, целительница Дарья хранит собственные тайны и скрывает рубцы на сердце. Все это складывается в общую картину, где одни действуют мудро, другие — импульсивно. Но все проживают эмоции очень по-человечески. С трудом, не как супергерои. Впрочем, лейтмотив романа — не столько само горевание, сколько попытка оставить прошлое за спиной, не позабыв о нем. Иначе утянешь себя в бесконечную пучину, или, вернее, в озерный омут, вокруг которого в деревне сложилось так много легенд. Селютина, впрочем, любит сквозные метафоры. Эта — далеко не единственная.
«А леса у нас тихие» — психологическая семейная драма, которая за счет герметичности — единства и локации, и времени, здесь нет масштабных вставок-флешбэков, — ощущается невероятно концентрированной и атмосферной. В отличие от, например, «Мутных вод» Селютиной, выстроенных по иной структуре. И конечно, такое единство места и времени, говоря терминами, простите, классицизма, помогает задать особую атмосферу: текст буквально дышит постепенно убывающим летом: чай из самоваров, цветущие луга, ночная гроза, лесные тропы, восходы и закаты, знаменующие жизнь и смерть нового дня. А значит — маленькое возрождение каждого из нас. Ведь, как подмечает Семен, закат — время подводить итоги, а рассвет — строить планы и дышать разливающейся надеждой. Проблема только в том, что непрожитое горе наполняет жидкой, чернильной тьмой, и рассветов больше не бывает — одни закаты.
Справиться этим невозможно без работы над собой. Кардинальной. Ломающей собственные убеждения с хрустом костей. И без порой случайных, но судьбоносных встреч. С хорошим финалом — здесь автор себе не изменяет.
Маша Сафонова
«Темный час»
(«Румперия»)
Чарли Дей — сын часового дел мастера. Однажды ночью отец при достаточно странных обстоятельствах покидает лавку «Темный час» и завещает ее сыну, взяв клятву не нарушать два главных правила: принимать всех посетителей после полуночи и не брать с них больше определенной платы… Так Чарли открывает для себя мир фантастических клиентов, не-людей: от оборотней до стивеновских пиратов и самой смерти. И начинает задавать еще больше вопросов об отце, которого намерен найти, отправившись на изнанку мира, в вотчину всего волшебного…
Не совсем правильно классифицировать роман Маши Сафоновой как городское фэнтези, лучше назвать его викторианской сказкой о поиске себя и осмыслении понятия «человечность». Юный герой, как ему и полагается, узнает чуть больше правды о мире, поймет чуть больше правды о себе и столкнется с чуть большей правдой об окружающих, так что классические эмоциональные качели взрослеющего юноши, но без трагических перегибов, обеспечены. Вообще, «Темный час» — текст по-доброму ироничный, в этом смысле то кэролловский, то пратчеттовский. Автор в целом хорошо жонглирует «викторианщиной» и ее производными не в мрачном ключе (никакого темного тумана и культа траура!), а скорее в эстетическом, даже несколько мультяшном. И это выделяет текст в череде уже приевшихся псевдоанглийских сеттингов: то готических, то стимпанковых, то мрачных.
Манера Сафоновой отчасти напоминает манеру Джаспера Ффорде: она по кирпичикам разбирает английский литературно-сказочный канон и населяет свою волшебную страну (которая в британском книжном сознании всегда существовала рядом с реальной) всевозможными героями-камео: от персонажей артурианы до слепого Пью, белого кролика и даже принца Гамлета Датского, то есть, простите, Даацского. Весь этот пестрый набор персонажей сперва просачивается в лавку часовщика, а после шахматная доска переворачивается, и вот уже герой отправляется в классический квест по волшебной стране. С весьма, правда, предсказуемой концовкой — но это не портит увлекательного юношеского аттракциона.
Ася Фуллер
«Змееловы из Парансана»
(AST Mainstream)
В мире «Змееловов» люди живут бок о бок с ужасными, хищными змеями. Огромными. С ногами. С ногами! Они — источник всех бед: нападают на города, пожирают людей, распространяют аспидову лихорадку… Однако у их яда, добытого из сердца, есть полезные, чудесные, целебные свойства — именно его и пытаются добыть Змееловы… Главный герой, изуродованный Риви с двумя пальцами на правой руке, покидает Юг и отправляется на службу к пограничникам в земли Севера. Теперь его долг — охранять людей от змей. Но так случается, что Риви влюбляется в своего майора, Акиру Фрост. И тут начинается череда неприятностей и приключений, связанных, конечно, со змеями, ядом, болезнями, а еще — чужими обычаями.
После уютных «Кота и корейца» Ася Фуллер радикально меняет направление — экшен, мочилово, выживание. Короче говоря, все как мы любим. Сложно однозначно определить жанр текста: это фэнтези-боевик с легкими азиатскими мотивами, где, однако, есть явные намеки на элементы постапа — мол, герои рассуждают о некоторой Земле, которую пришлось покинуть из-за бесконечных войн, и были на той Земле железные птицы и прочие чудеса… Так что пространство для спекуляций есть, хотя информации предательски мало, и разбросана она по эпиграфам (но автор, говорят, планирует расширять мир в эту сторону чуть позже). «Змееловы» прекрасны тем же, чем фильмы со Шварценеггером, Ван Даммом и Джеки Чаном: плотной событийностью, харизматичными героями и нескончаемыми передрягами, через которые волей-неволей приходится прорываться. А еще здесь есть динамичная любовная линия — тоже весьма брутальная, не излишне романтичная; зато настолько полная харизмы обоих персонажей, что половину текста думаешь: «Да когда же вы уже поцелуетесь!» Точнее, радикальнее: «Когда же вы уже переспите!»
Впрочем, отдельное наслаждение романа — это сеттинг. Полные чудовищ и опасностей, «Змееловы» смотрятся как «Властелин колец» Питера Джексона, но жестче, суровей и с феноменальным количеством рептилий — качественное динамичное фэнтези, в котором Фуллер, однако, не забывает о психологизме. Но и не дает героям заскучать. Читателям — тем более.
Алена Хопер
«Потерянные дети»
(«Полынь»)
Конец 90-х, родители отвозят подростков Игната и Инку в лес на шашлыки и оставляют их там. Дети думают: заблудились, потерялись. Правда куда суровее — их отправили в лес как в старой сказке; а то слишком отягощают жизнь, а у отца еще проблемы с нелегальным бизнесом. И вот брат с сестрой оказываются в странной избушке, где живет жуткого вида старик в темных очках. Какое-то время они живут там просто так. В Игнате копится злоба, в Инке — надежда на возвращение родителей, и оба они постепенно теряют память. Старик оказывается колдуном, стражем на границе живых и мертвых, царем и богом странного леса, и предлагает Игнату стать своим учеником, чтобы получить силу — такую, какой все позавидуют, даже батя с его криками и тумаками. Сможет ли Игнат пройти все испытания, научиться контролировать боль, превращаться в волка, сражаться с лешими? Получит ли то, чего хочет? И выдержит ли это его сестра, больше всего мечтающая вернуться к маме?
Дебют Алены Хопер издатели продают как микс «Слова пацана» и русских народных сказок, и это, пожалуй, самое правильное позиционирование. Маргинальная эпоха 90-х здесь в нужных пропорциях смешана со фольклором: события в реальном мире постоянно перекликаются — как минимум мрачностью и суровостью — с происходящими в волшебном лесу, куда попали главные герои. Тут есть и мужская версия Бабы-яги в образе Наставника-колдуна, и всевозможная жуткая нечисть от русалок до упырей, и живая вода (а к ней в пару мертвая), и сундуки, наполняющиеся одеждой мертвецов, и заблудившиеся дети, оставленные на съедение волкам… Иными словами, Хопер старается переосмыслить максимум вещей — от образов до сюжетных тропов. Впрочем, есть в сюжете что-то от «Маугли» — в том смысле, что детей отделили от социума, предоставили лесу, самим себе, собственной злобе. Только воспитывать их взялись другие хищники. Точнее, другой хищник, тоже когда-то бывший простым человеком, — тот самый Наставник. Вот и ему интересно наблюдать за этой сказкой о возможном развоплощении — ведь злоба вкупе с желанием получить силу никогда ни к чему хорошему не приводила; или, быть может, Игнат сумеет резко перейти на иную волшебную тропку и, напротив, переродиться?
«Потерянные дети» — роман-метафора о дисфункциональных семьях и домашнем насилии: именно в таких и вспыхивают первые очаги чумы, которая поражает новые поколения — такие, какие потом называют потерянными; не создающие, а присваивающие и разрушающие. И так — пока порочный круг не порвется. Главное захотеть его порвать, а не сотворить себя чумного кумира — Игнат на этом обожжется. Конечно, сказочные образы — лучшие проводники для таких тем. Но стоит посмотреть на книгу пристальнее, и окажется, что причиной всех бед становится постепенно копящееся внутри отдельно взятых людей зло… И вот уже дети своего времени, как Игнат, озлобленные, некому не доверяющие, желающие чувствовать свою абсолютную силу и власть над всем, рождают таких же. Куда они смогут привести своих детей? Только на берег мертвых — уж никак не живых. И круг снова замыкается. Хопер изображает две параллельные трагедии: взрослую, между отцом и матерью героев, в реальном мире, и детскую, помещенную в сказочную среду. Акцентируя внимание на деталях, порой ускользающих от каждодневного внимания (монеты в карманах, бьющиеся статуэтки, недобрые, завистливые взгляды), прописывая объемных персонажей разного возраста, автор добивается своего. Доказывает: проблемы есть у всех поколений, каждое — надломлено, озлобленно, неправильно. Просто борются все по-разному: молитвами, матом, эскапизмом, кулаками. Даже столетний Наставник не исключение — не просто так весь текст его преследует таинственный внутренний голос.
А последние страницы книги — уже не сказочные, не социальные. Это финальный булгаковский аккорд — философский и на первый взгляд жестокий; но, если задуматься, самый справедливый.
