Возвращение
Весна. Но ночью как бы напоследок
Зима морозит почву. И по лужам
Мне весело бродить: их лед алмазный
Как в дальнем детстве исторгает хруст
Под сапогом. Однако остальное
Тут до неузнаваемости полной
Почти неумолимо изменилось.
Конечно, целый Ленин (а не бюст)
Стоит все так же у старинной школы.
Но школа нынче — дом для престарелых.
Учительский в четыре дома хутор
В три четверти, по крайней мере, пуст.
Уехал житель и приехал дачник.
Лишь я один хожу здесь — неудачник.
Но фауну моих воспоминаний
Забвения уничтожает дуст.
Здесь мы сушили сено. Здесь сидели
У жаркого костра. Здесь с другом в салки
Играли. В страхе пятятся недели
Передо мной, что помнит каждый куст
И каждый дом. И как я или дрался,
Или играл в футбол на желтом поле,
Или как я под деревом касался
Устами в первый раз девичьих уст.
Теперь во всех домах другие окна.
Мороз уже свой сад не разобьет в них,
И не увидишь ты деревьев Марса,
И за стеклом реальный сад не густ:
Спилили половину слив и яблонь,
И выкорчевали малину с корнем.
И лишь белокочанная осталась
От многих видов папиных капуст.
Мир упростился: пропадают вещи.
Будильник, патефон, троллейбус, плеер.
Немыслимый изыск архитектуры —
На сельском клубе пожелтевший руст.
Мертво в округе. Лишь шумит машина
За рощей, лишь скоблит бомбардировщик
Дневное небо. И парник на грядке
Без пленки, как зарезанный лангуст.
Не только времени мне жаль, но мира
Мне жаль: теперь мы все в другом, конечно,
Живем. И занесла трава забвенья
Все поле — вездесущий борщевик.
Там от ворот осталась только штанга,
Как меж врагов последний гордый воин.
Друг, берегись! — хочу ему я крикнуть.
И я кричу, но вам не слышен крик.
Рубашка
Маше
В платяном шкафу еще осталась
Теплая рубашка от отца —
Все, что есть на будущую старость
Для нее теперь от мертвеца.
И, когда рубашку надеваю,
Становлюсь на время ей отцом.
С головой я в ткани пропадаю,
Вынырнув потом с чужим лицом,
Дышащий подобно водолазу,
Возвратившемуся с глубины,
На которого упали сразу
Свет и горький воздух тишины,
К телу своему чужую душу
Примеряя, я увижу дочь,
Чем законы бытия нарушу,
Пусть и не сумев их превозмочь.
И она, в объятьях беспокоясь,
Потерявшая отца и мать,
Счастлива, что может одного из
Них как милый призрак обнимать.
Шелухи
Ночью сядешь в кровати невесть почему,
Силуэты размыты и звуки тихи.
И сидишь, тыча пальцем куда-то во тьму,
Бормоча шелухи, шелухи, шелухи.
И немыслимым ужасом обожжена,
Приподнимется чуть на дрожащем локте,
Оторвавшись от жаркой подушки, жена.
Будет долго высматривать их в темноте.
Я засну, у нее — не получится спать,
Что-то ползает по полу, только вот что?
Слишком утло плывет в ночь, как лодка, кровать,
Слишком страшно висит у комода пальто.
У нее мелким бисером выступит пот,
У меня синарена уфтанег углющ,
Вишенедешук турана угрунэ нот,
Миденец обвивает, как медленный плющ.
Шелухи — это то, что неведомо нам.
Шелухи — это то, что поймешь лишь во сне.
Шелухи — это счет нескончаемым дням
Без тебя. Это шепот в ночной тишине.
Может быть, это что-то навроде мокриц,
С белой шерстью, в полметра примерно длиной,
Но с гримасами злых человеческих лиц
И стрекочущей церкой в подбрюшье одной.
Нет у них ни клыков, ни когтей и ни глаз.
Но они за тобой непременно придут.
Шелухи — это тени, лишь тени от нас,
Шелухи где-то тут, где-то тут, где-то тут.
Вещи в чулане
Какие-то предметы развлеченья —
Прыгун, окаменевшее печенье,
Спустя года без преувеличенья
Исполнены сакрального значенья.
Какой-то мусор, мелочь, безделушки:
Солдатики, пластмассовые пушки,
Очков давно отломанные дужки,
Подъелочного зайца Кости ушки.
Слепая парка шьет, но плохо порет.
И осенью я поднимаю ворот.
Мое решенье вряд ли кто оспорит:
В чулане этом я воздвигну город.
Поедут по нему автомобили,
Наматывая под капотом мили,
Смахнут медведи с шерсти тучи пыли,
Вы были, потому что вас любили.
И задымят в том городе заводы,
Соседствуя с явленьями природы.
Крестьяне графу повезут подводы,
И поплывут по речке пароходы.
И диафильмы залистает пальчик
И всем покажет старое кино...
Не уходи отсюда, старый мальчик,
Мы не были живыми так давно!
Свиток
Советские оболы:
Копейки, пятаки.
И старые — со школы —
Кассеты и крючки.
Две пуговки, клеенка,
И между них на дне
Цветная фотопленка
Попалась в руки мне.
И времени в убыток
Мне явленный, как есть,
Развернут мною свиток,
Который не прочесть.
Стремительной эскадрой
Бегут в небытие
Мгновения и кадры
Последние ее.
Нечетки силуэты,
Не видно ни лица.
И просятся монеты
На очи мертвеца.
И пусть неразличимы
(Вот это вроде я),
Себя спасти смогли мы,
На пленке раздвоя.
Вот мама, вот сестренка,
Вот папа, дядя, брат.
К концу подходит пленка.
И вот пустой квадрат.
Население
Когда мой поезд пересек мосты
И наконец я в свой вернулся город,
Я вышел на перрон и теплый ворот
Поднял. И там, в просветах пустоты
Ветвей увидел, что не стало листьев.
Как вор, их ветер до нуля обчистив,
Ко мне метнулся. Желтые листы,
К ногам моим сметая, полз по коже...
И вдруг заметил я: любой прохожий —
Один в один — оставленная ты.
Асфальт пластался под подошвой плоско.
И люди у газетного киоска,
И люди в мной покинутом вагоне
И на пересеченном мной перроне
Имели все одни твои черты.
Как будто здесь живет сто тысяч ты!
И дворник, что метет панели, — ты.
Старик в сиреневой фланели — ты.
И две идущие модели — ты.
На самокате пролетели — ты.
Повсюду было лишь твое лицо.
Тебя я видел в молодом курьере,
В соседе, севшем в тапках на крыльцо,
В старухе, что запуталась в портьере,
В коллегах, в лицах собственной семьи:
Везде, где приходилось находиться,
Твой нос и губы, и глаза твои,
И шрам, и брови, и твои ресницы.
Так продолжалось без недели год.
И даже в зеркале тебя я видел.
Тебя так долго видел я, что вот
Почти уже тебя возненавидел.
И именно тогда мои черты —
И боль была мучительно тупая —
Сквозь сотни тысяч вездесущих «ты»
Реальностью сквозь праздные мечты
Зашевелились, тихо проступая
В моем лице. И город в свой режим
Обычный потихонечку вернулся.
Но для меня стал навсегда чужим.
Прощальный ноктюрн
Раздавленные ягоды рябины,
Промокшие в дожде осеннем спины,
Фонарный стебель без огня зачах.
Подростки в ветре сплющенном, крылаты,
Как ангелы, седлая самокаты,
Летят во тьму в расстегнутых плащах.
Седая осень бродит по проулкам
И в воздухе расширенном и гулком
Бросает с веток и метет листву.
И это, тучей спрятавшее просинь,
Не просто так — очередная осень,
А смерть уже моя по существу.
Как гонит ветер листья по брусчатке!
И как на детской брошенной площадке
Пустая одинокая бутыль
Стоит! И только ветер на качели
Качается, как призрак, еле-еле
И дремлет, как мастиф, автомобиль.
По локти суну руки я в карманы
И завернусь в осенние туманы.
Я ничего не помню вообще.
Лети ко мне из этой тьмы кромешной,
Растрепанный, обугленный и нежный
Мой черный ангел в драповом плаще...
