Гошина роза должна была быть нежно-розового, почти пудрового цвета, как с этикетки мыла фабрики «Свобода», бабушка берегла его для купания, а руки мыла хозяйственным.
Саженец быстро дал новые побеги. Веточки и листья с красными, как кровеносные сосуды, прожилками постепенно становились зелеными, и на их концах появлялись бутоны. Я с нетерпением ждала цветов.
— Когда тебе мать наконец подстрижеть? — ворчит бабушка, внимательно высматривая тлю на новой розе.
— Хочу длинные, чтобы прически делать, — говорю я, провожу рукой по волосам и радуюсь, что их скоро можно будет собрать в хвост.
Я недавно посмотрела по телевизору конкурс «Варвара краса — длинная коса», там были девочки с длинными волосами и среди них выбирали самую-самую. У победительницы были волосы почти до пола. В финале папа ей сделал прическу, которую назвали «Обманщица». Волосы как-то спрятали под косу, проходившую вокруг головы, и получилось каре. Помню, даже ведущий воскликнул: «А где волосы?» И теперь я представляла, что смогу сделать такую же, когда отрастут мои.
— Не смеши мои коленки! — Бабушка прищуривается и растирает между пальцами зеленую точку. — Отращиваеть она… Что там отращивать? Три пера? И те как гусями щипанные. Фу! — Ба вновь давит тлю. Цокает и беззвучно ругается. — Вот у мене две косы были, с руку каждая.
С недоверием смотрю на бабушку. Для меня ее слова о косах ничего не значат. Я привыкла видеть ее голову с проплешинами и редкими, черными, вперемежку с седыми волосами, зачесанными гребнем назад, как делают мужчины, когда стесняются своей лысины.
— Ладно, у Тайки тоже три пера, — не отрываясь от куста, продолжает бабушка, — но она хоть кудрявая. А ты вон — под солому крытая.
Жажда возвращает меня в настоящее. Протягиваю руку и нахожу бутылку воды. Движением большого пальца откидываю крышку и делаю глоток. В салонное зеркало вижу, как мотоциклист объезжает пробку, лавируя между машинами. Улыбаюсь своему отражению, асимметричной стрижке и короткому затылку. «Да, ба, совсем не три пера, но сейчас мне нравится так».
Бабушка почти не вспоминала свою мать, только когда приходилось к слову. Иногда называла ее старой бабкой.
Я долго не могла представить, как она выглядела, потому что даже на могиле не было фотографии: там стоял простой крест с завитками на концах, сваренный из трубы, и железное надгробие.
Еще реже она говорила о старшей сестре и никогда не называла ее имени, во всяком случае, при мне. Девушка умерла во время войны от туберкулеза. Бабушка тоже болела, но ее организм оказался сильнее.
— Муська — вылитая Аксинья, — говорила мама после очередного спора с бабушкой. — И чем старше становится, тем больше на нее похожа. Бабка вечно ее цепляла: «Тебе нужно было мужиком родиться. Какая ж ты баба? Ни пол нормально помыть, ни еду вкусно приготовить. Сестра твоя — вот хозяйка!» А вообще Муська внешне на мать очень похожа. Мне кажется, Аксинью это даже раздражало. Она часто старшую дочь вспоминала, говорила: «Моя красавица».
Перескакивая с одной мысли на другую, обращаю внимание на маршрут: навигатор показывает, что пробка скоро закончится и можно будет ехать быстрее. Делаю еще глоток и убираю бутылку в подстаканник.
Розовых кустов у бабушки было немного. В основном алые, бордовые и бледно-розовые. Бутоны-луковки появлялись в конце мая и распускались в махровые чаши в начале лета. Мне всегда нравилось, когда на ветке их было несколько, — готовый букет, который мне вряд ли дадут срезать, но за которым так радостно наблюдать.
Когда-то для меня стало открытием, что у розы пять чашелистиков, словно кто-то собрал пальцы в щепоть и прячет внутри что-то очень важное. Со временем из-за них робко появляются первые бархатные лепестки. Они плотно жмутся друг к другу по спирали, как страницы свернутого в трубку журнала. И вот уже в завитках можно увидеть капли росы, а в солнечный день — пчелу, которая бережно жужжит у самой сердцевины, перебирая лапками.
Кажется, что я сама была этой пчелой: аккуратно прикоснуться к лепесткам, наклониться и вдыхать тонкий сладкий запах розы, раствориться в нем. Трогать шипы на стеблях, острые, похожие на кошачьи коготки.
— Тьфу ты! Веник забыла. — Бабушка стоит в серых галошах на босу ногу с ведром мутной жидкости в руках. — Принеси.
Я бегу в сарай, нахожу у входа веник с короткой ручкой, обмотанной лентами из старого платья. Здесь же стоят открытый чугунок с золой и сито.
— Ба, а что это? — Отдаю бабушке веник и показываю на ведро.
Она несколько минут молчит, всматриваясь в мутную воду, словно пытается увидеть свое отражение.
— Щелок с мылом. Тля его не любить, а розам еще и удобрение. — Бабушка идет в сторону нового куста, я — за ней. — Где-то муравейник, не могу найтить. — Она перехватывает ведро в другую руку. — Муравьи тлю разводють, если сейчас запустить, то бутоны начнуть отваливаться и роза загнется.
Я сажусь на корточки у розового куста. Маленькие бледно-зеленые ромбики с паутинчатыми лапками, как чешуйки еловых шишек, плотно перекрывая друг друга, облепили один из бутонов. Замечаю отдельные точки на стеблях и листьях розы:
— Ба, какие они противные, буэ! — зажмуриваюсь и трясу головой.
Мне кажется несправедливым, что такой красивый цветок могут загубить какие-то насекомые только потому, что их много.
Бабушка ставит ведро на землю, опускает в него веник. Наклоняется над кустом и аккуратно давит тлю пальцами.
— Принесла же вас нечистая. А ты что стоишь? — поднимает на меня глаза бабушка. — Лейку с водой принеси. Раздавить-то я их раздавила, теперь смыть надо.
Я зачерпываю воду из стоящего у края палисадника корыта. За день вода успела согреться, и на фоне вечерней прохлады очень приятно опустить туда руки.
— Много не таскай — грыжа будеть! — кричит мне бабушка с другого конца.
Лейка, большая и тяжелая, неудобно трется об ноги, и мне приходится сильно наклоняться в противоположную сторону, вытягивая руку почти параллельно земле, чтобы иметь возможность идти.
— Я же сказала, много не наливать! — ворчит бабушка, забирая у меня воду. — Вся в Тайку, хоть кол на голове теши — она свое!
Опускаю голову, переводя взгляд на мокрые сандалии.
— Еще и ноги промочила, да? Что за беда с тобой!
Бабушка аккуратно отряхивает розовые побеги, берет лейку и, словно, купая ребенка, бережно поливает листья и бутоны водой. Затем надевает резиновые перчатки, торчащие из накладного кармана полинявшего платья. Берет веник и щедро опрыскивает куст уже из ведра.
— Вот так… хорошо, — шепотом, растягивая слова, говорит бабушка. Оглядывает растение и выливает немного раствора под корень. — Бери лейку. Другие тоже нужно полить.
Скорая помощь со звуком сирены приближается по встречной полосе. Вместе с остальным потоком смещаюсь вправо, освобождая пространство в центре дороги. Провожаю машину взглядом в боковое зеркало и вспоминаю глупую шутку: «Если уж попасть под машину, то под скорую». В детстве это казалось безумно остроумным.
Уже поздним вечером сижу за массивным кухонным столом, придвинутым длинным краем к подоконнику. Сверху он покрыт старой клеенкой, шершавой на ощупь, с порезами в нескольких местах. Мои ноги упираются в тумбу под столешницей, куда бабушка убирает посуду и хлеб. Мне неудобно, и я подгибаю одну ногу под себя. От эмалированной тарелки поднимается сладко-сливочный пар молочной лапши, рядом лежит горбушка простого белого хлеба. Остывая, молочный суп начинает покрываться пленкой, которую я не люблю. Есть я не хочу и делаю вид, что лапша очень горячая. Потом ее можно будет вылить в кошачью миску.
— И все-таки нужно сказать Тайке, чтобы тебе подстригла. — Бабушка сидит напротив и задумчиво смотрит в окно. Ее локти лежат на столе, а пальцы собраны в замок. — Не нравится мне эта туча́, как бы не пришлось снова розы опрыскивать.
Она на минуту поворачивает ко мне голову и снова переводит взгляд в окно:
— Что ты не ешь? Горячо? В коридор снеси, там быстрее остынеть.
Я отказываюсь от ее предложения и продолжаю возить ложкой в молоке и вермишели. Кухню освещает только одна лампочка без плафона в центре потолка. Тусклый свет рассеивается, превращая оконные стекла в полупрозрачное зеркало. Я вижу бабушкино задумчивое лицо, свои неровно отрастающие после прошлой стрижки волосы, отражение лампочки под потолком, темное небо с лоскутами плотных серых облаков и очертания большого палисадника, где мы несколько часов назад опрыскивали розы от тли.
Повисающую между нами тишину чуть слышно разбавляет радио. Приемник стоит в бабушкиной спальне на столе. Дверной проем комнаты закрыт тяжелыми шторами и выходит прямо на кухню. Два мужских голоса ведут неспешную беседу на «Радио России», но я не могу разобрать о чем.
Несколько раз ложкой зачерпываю молоко и выливаю его в тарелку, внимательно наблюдая за бабушкой. Вижу, что слова словно застревают в ее горле. Я знаю эту тишину и жду, когда начнется рассказ.
— Пип, пип, пип… Московское время двадцать часов… — раздается на радио.
— Бам, бам, бам… — вторят настенные часы с маятником в гостиной.
Сигналы точного времени возвращают бабушке голос:
— Вот же ж бываеть. Мы со старой бабкой раньше сами мыло варили и для купания, и для рук. Чистым щелоком стирали. Не было ни шампуни, ни порошка. — Бабушкин голос звучит монотонно и глухо.
Для меня это что-то про магию. Представляю ее над булькающим котлом в остроконечной шляпе, как ведьму из диснеевского мультика. Еле сдерживаю смех и делаю вид, что поперхнулась, но бабушка этого не замечает.
— Золу водой заливали, отстаивали, и получался щелок. Потом топили жир, какой был. Перемешивали со щелоком и — на огонь. — Ба странно усмехается. — Мыло как творог сворачивается, когда нагреваешь. А там снять, пересыпать солью, и можно собирать. Делов-то… — Голова бабушки повернута к окну, но она как будто не видит, что там происходит. — А тогда почему-то не смогли… — Бабушка молчит несколько минут, поджимает губы и с шумом выдыхает. — После войны уже было. Решили купить на рынке. — Машинально трет ладони друг об друга, будто моет руки. — Уж не знаю, что они там намешали, может, щелока слишком много, тогда-то у нас с матерью волосы и вылезли… Что только не делали, но гуще не растуть…
Бабушка снимает гребень, проводит им по редким волосам, снова крепит на затылке и поворачивается ко мне:
— Чего не ешь? Остыло уже.
Я неохотно начинаю есть холодную лапшу, снимаю желтоватую пенку и отодвигаю на край тарелки. В моей голове много вопросов, но вместо того, чтобы задать хоть один, я рассматриваю бабушкино лицо.
Серые глаза смотрят одновременно насмешливо и настороженно, от них стрелами к виску расходятся морщины. Чуть провисшие веки, бесцветные брови, лоб в мелких бороздках, резко очерченные щеки, редкие жесткие волосы над верхней губой и на подбородке. «Тогда-то у нас волосы и вылезли» — эхом звучит в голове и повисает огромной пропастью, которую мне нужно как-то перейти.
— Туча́ ушла. Теперь только через пару дней розы опрыскивать. — Ба улыбается одними губами, как маленькая девочка, которую неожиданно похвалили. Эта стыдливая улыбка, будто взятая взаймы у другого человека, иногда появлялась на лице мамы. — Зацветуть.
Продолжая следить за дорогой, вспоминаю, как случайно спустя несколько лет после того разговора нашла черно-белую фотографию, спрятанную в шкафу. На ней — девушка вполоборота: приподнятый подбородок, яркие брови, большие глаза, прямой нос, густые волнистые волосы, собранные в толстые тугие косы, спокойно лежащие на плечах, и такая знакомая улыбка пойманного врасплох человека.
