Жансая собиралась в роддом по важному делу: апашка отправила ее узнать, родила мать или нет. Напоследок, как всегда, больно ущипнула — ей показалось, что вредная девчонка слишком долго собирается.
Потирая плечо, где горел щипок, Жансая полоснула по апашке злым взглядом. Та взмахнула клюкой:
— У, албасты[1]!
Жансая отвернулась и негромко ответила:
— Сама такая.
Говорить в лицо опасно. Апашка плохо понимала русский, но по интонации могла распознать, что кое-кто огрызается. Это обещало новые щипки, которые она раздавала направо и налево. Старшие сестры Жансаи выросли на этих щипках и благополучно уехали из поселка в город: Айнагуль училась на врача, Зауреш — на экономиста. А Перизат оканчивала десятый класс и собиралась в институт легкой промышленности. Жансая не знала, что такое «промышленность», Перизат объяснила — она станет швеей. Слово «легкая» обещало, что сестра научится шить воздушные юбки и сарафаны с красивыми оборками. А пока приходилось натягивать простое ситцевое платье, которое сшила апашка. В точно таких же выросли и Айнагуль, и Зауреш, и Перизат. Теперь апашка воспитывала Жансаю и шила одежду для нее, пока не подрастет тот, кто должен появиться или уже появился в роддоме.
Жансая хотела мимолетно посмотреть на себя в зеркало, пусть оно маленькое и мутное, но тогда апашка точно съест за промедление. Поэтому она на ощупь пригладила волосы, торчащие у висков, перекинула через плечо куцую косицу, еще раз подтянула теплые чулки и взглянула на апашку, чтобы получить добро на выход из дома. Та сказала одно слово:
— Жемпер.
Пришлось запахнуться в растянутую синюю кофту. Наверное, никто и не помнил, когда ее связали. Раньше ее носила Перизат, а до нее, может, и Айнагуль с Зауреш.
Прикрыв за собой дверь, Жансая сунула ноги в резиновые сапоги и, изогнувшись, поскребла ногтями между лопатками. Закрытая дверь стала щитом, потому что апашка умела остро выстреливать глазами, да так, что кожа зудела. Жансая надеялась принести хорошие новости, тогда апашка забудет и про косой взгляд в ее сторону, и про долгие сборы.
Толстенная верба уже выпустила пушистые шарики, которые скоро превратятся в сережки и посыплются на землю. Жансая цокнула языком — двор придется мести с удвоенной силой. И так каждый год. То ли дело карагач, никаких с ним хлопот, только в самую жару его листочки становились клейкими и липли к пальцам. Даже если и сыпалось с него что-нибудь, то на огород, так как вырос карагач в нужном месте, а не посреди двора. Апашка вербу считала красивой, а карагач не любила, просила спилить. Хорошо, что отцу постоянно некогда.
За забором возникла соседка, тетя Бахор, в платке, цветастом халате, телогрейке и галошах. На плече — кетмень.
Жансая открыла калитку, чтобы ее впустить, поздоровалась.
— А ты чего не в школе? — удивилась тетя Бахор.
— Ночью живот болел, даже температура поднялась.
Это было правдой. Наигравшись на улице, она прибежала домой, когда уже стемнело. С ужином никто ее не ждал, поэтому она погрызла подсохшую лепешку, макая в молоко, и легла спать, а потом всю ночь маялась животом. К утру подскочила еще и температура, чему Жансая даже обрадовалась. Если бы не это, апашка отправила бы ее в школу.
— И куда ты сейчас больная-то?
— Уже все хорошо. — Жансая приложила ладонь ко лбу. — Вроде не горячий. — Мне надо в роддом.
— А, давай, беги. Вдруг Сауле сына родила. — Соседка выдала это все скороговоркой, кивая приветственно в сторону дома, где из окна за ними следила апашка.
Жансая подумала, что теперь можно не торопиться: раз пришла тетя Бахор, апашка будет занята.
Арык, в котором текла вода из Сырдарьи, не дотягивался до крайних домов поселка. Тетя Бахор жаловалась всем, что до их сада поток не доходит, и в конце концов упросила отца Жансаи разрешить ей до наступления лета сделать отвод. Тот дал добро, апашка была недовольна этим решением, но ничего не сказала. Она никогда ничего ему не говорила, потому что он — единственный сын, дочерей-близняшек задавили в очереди за хлебом еще до войны. Все упреки доставались обычно матери Жансаи, маленькой и молчаливой Сауле. Позже выяснилось, что тетя Бахор в каждый приход утаскивала какую-то мелочь с их двора. Апашка попыталась призвать ее к ответу, но доказать ничего не смогла и теперь всегда наблюдала, пока та махала кетменем.
Прикрыв калитку, Жансая по привычке оглядела дом учительницы немецкого языка Марты Генриховны, что стоял напротив: аккуратный, побеленный, с оранжевыми ставнями и легкими занавесками, на фоне которых круглый год подмигивала цветочками герань. Забор такой же ладный: дощечка к дощечке, и выкрашен той же краской, что и ставни. Не то что у них. Осенью отец пригнал самосвал кривых досок, вывалил во дворе, сказал, что это горбыль, и уехал. Жансая тогда еще подумала, что слово «горбыль» больше подходит для верблюда.
Куча долго мокла под дождем, подсыхала на солнце, ночевала под любопытными звездами. Жансая в те дни стала королевой переулка, потому что разрешала соседским ребятам выбирать для игр любые деревяшки, куча от этого все равно не уменьшалась. Когда у отца дошли наконец руки до забора, он вместе с соседями, которые пришли помочь, натыкал горбыль вокруг участка. Старый саманный дом при всех пообещал снести, если у него родится сын.
Навстречу Жансае по переулку текла неторопливая «гусеница» из малышни, во главе — белобрысый Рудик, больше всего на свете мечтающий стать водителем. Его любимым занятие было катать на воображаемом автобусе детей, которые и говорить-то еще толком не умели. Рудик издавал звуки мотора, крутил баранку, делал остановки, с шипением открывая и закрывая двери. За ним, держась друг за друга, шагала серьезная малышня.
Когда Рудик поравнялся с Жансаей, заскрипели тормоза, «автобус» замедлил ход и остановился. Все пассажиры остановились тоже. Невидимая дверца распахнулась, никто из «транспорта» не вышел, вероятно, не их остановка. Рудик снял кепку и утер пот со лба, хотя ничуть и не вспотел, но, наверное, подсмотрел, как это делал кто-то из взрослых. Он спросил:
— Привет, тебя подвезти?
— Привет! Спасибо, сама дойду.
— Ну как знаешь.
Дверь захлопнулась, Рудик с усилием переключил рычаг и зашагал в другой конец улицы неспешно и размеренно, чтобы двинувшая за ним ребятня не отстала. Жансая поймала последнего пассажира и подтянула ему сползшие штаны. Мальчишка не успел даже возмутиться, молча вырвался и побежал догонять остальных. Жансая проводила «автобус» взглядом — шоферу бы тоже не мешало подтянуть трико, собравшееся на коленях гармошкой. Пока что его спасали лямки, правда, одна уже упала с плеча, но Рудик полностью сосредоточился на дороге и никак не мог оторвать руки от баранки в такой ответственный момент.
Жансая вспомнила про роддом и припустила по переулку. Апрельское солнце — еще не июльское, грело, но не обжигало. Весна давно прогнала зиму, дороги высохли, поэтому Жансая бодро застучала сапогами по сухой земле. Скоро наступит лето, появится пыль, которую даже редкие дожди не могли прибить, и все вокруг станет горячим, слегка потрескивающим от зноя.
Пока по пути никто не встретился, можно было и помечтать. Жансая думала о том, что, если мать родила сына, будет праздник. Отец построит новый дом. Тогда, возможно, у них появятся цветные ставни и белые занавески, а если попросить у Марты Генриховны отросток, то и веселая герань на подоконнике.
В конце улицы показалась знакомая фигура. Жансая прищурилась. Все-таки не зря апашка ядовитым голосом обещала ей вечную темноту в глазах, когда она читала по ночам книжки со свечкой. Однако слепота еще не наступила, поэтому Жансая все же узнала тетю Свету, маму Инги. Очень захотелось свернуть, чтобы с ней не встречаться, но тут же в голове вспыхнуло: «А Павка не сбежал бы!»
В очередной приезд домой кто-то из сестер оставил книгу «Как закалялась сталь». Перизат сказала, что Жансае рано ее читать, и объяснила, что герой по имени Павел Корчагин проходил через жизненные испытания и таким образом закалялся, как сталь, делался тверже и сильнее. С тех пор Жансая закаляла и свой характер, отметая трудности мыслями о том, как поступил бы Корчагин, окажись на ее месте. Поэтому она одернула подол платья, выпрямила спину и зашагала вперед.
С Ингой они дружили давно, еще с первого класса, а поссорились в прошлом сентябре из-за баклажана. Овощ с удивительным названием им подарил незнакомый усатый дядька. Девчонки возвращались из школы любимым маршрутом — через рынок, а он как раз выкладывал на прилавок привезенный товар.
— Нравится? — спросил он Жансаю и Ингу, застывших перед фиолетовым чудом.
Они дружно закивали.
— Это бак-ла-жан, — сообщил усач, вытянул из горки самый толстенький и вручил им. — Дарю. Пробуйте и вспоминайте потом дядю Мишу добрым словом.
— Спасибо, — ответили они и с восторгом приняли ценный подарок.
Крутившаяся рядом тетка, наверное, его жена, пробурчала:
— Не успели расторговаться, а ты уже даришь.
Он отмахнулся от нее.
— Солью посыпьте, когда порежете, тогда не будет горчить. Ну что, запомнили название?
— Бак-ла-жан! — хором прокричали Инга и Жансая.
Одно-то слово запомнить несложно, они в школе уже учили длинные стихи, как-никак в третий класс перешли.
В садах и огородах поселка росло много чего: яблоки, абрикосы, редиска, помидоры, огурцы, дыни, арбузы. Но самым главным на их земле считался рис, так что почти в каждом доме жил хоть один рисовод. Родители Инги работали в колхозе на обработке риса, а отец Жансаи был там бригадиром.
Баклажаны тоже росли, но не у всех, девчонки по пальцам пересчитали огороды, где мельком видели необыкновенный овощ. Они несли его по очереди, ощупывали, размышляли, почему такую красоту сажают немногие, гадали, какой он на вкус. Изогнутый и блестящий, с сухим зеленым хвостиком, он не был шершавый, как картошка, или пушистый, как персик. Готовить решили у Инги, потому что у Жансаи апашка могла отобрать подарок и быстро придумать им какую-то работу по дому или во дворе.
Вместе они аккуратно порезали баклажан на кубики — внутри он оказался с мелкими семечками, сероватый и мягкий, похожий на дыню. Посыпали солью, перемешали и чуть-чуть поспорили, на сколько минут оставить. В итоге сошлись на десяти — для этого засекли время по часам. Жансае не верилось, что замечательный овощ мог горчить, но она решила — такой хороший человек, как дядя Миша, не стал бы обманывать.
Когда положенное время истекло, они пожарили баклажан на чугунной сковороде. Маргарин таял и постреливал, кубики скукоживались, становились уже не такими красивыми, потом и вовсе превратились в кашицу, пеструю от фиолетовой шкурки, но Жансая все равно притоптывала от нетерпения и уже представляла, как расскажет дома про баклажан.
Инга заявила, что у них получилось рагу. Она слышала это слово от мамы. Жансая кивнула — блюдо из баклажана, как ничто другое, заслуживало необычного названия. Она предложила порубить чеснок и посыпать сверху — апашка так делала, и ни одно блюдо эта добавка еще не испортила. А потом Инга, не глядя на нее, вдруг сказала:
— Ты иди домой, а то скоро папа и мама придут с работы.
«Это же общий баклажан! Дядя Миша нам двоим подарил!» — хотела крикнуть Жансая, но вместо этого посмотрела на светлые ресницы Инги, за которыми та прятала глаза, на баклажанное рагу, вкусно пахнущее чесноком, и молча ушла. Заплакала она только за воротами, потому что Пашка Корчагин никогда бы не пролил слезы перед предателем. С того дня Жансая с Ингой не разговаривала.
— Здравствуйте, тетя Света! — Она поздоровалась с матерью Инги.
— Здравствуй, Жансаюша! Куда бежишь?
— В роддом. Если Сауле родила, то надо вернуться домой, чтобы апашка сварила ей лапшу, — с достоинством сказала Жансая.
— К нам потом загляни, сообщи, а то давно не заходишь.
Тетя Света возвращалась с ночной смены. Глаза светились добротой на усталом, как будто припыленном лице. Это рисовая пыль окутала ее уже навеки. Она много работала и вообще была приятной женщиной, просто ей не повезло, что у нее такая дочка.
— Загляну, — соврала Жансая, не собираясь переступать порог дома, чьи стены навсегда впитали запах баклажанового предательства. И добавила: — Извините, мне надо идти, апа ждет новостей.
Тетя Света возражать не стала — апашкин характер знал весь поселок.
По дороге в роддом Жансая успела пообщаться еще с несколькими дальними родственницами и коллегами матери. Всем она говорила, что не просто так бродит по поселку, а идет по важнейшему делу.
Апашка, потерявшая дочек, считала Жансаю и ее сестер своими детьми. Они никогда не спали с родителями, только с ней, в той комнате, где пыхтела печка и стояли два сундука. На каждом из них высилась гора корпеше. Старшие сестры перед сном разбирали эти две горы и застилали обе комнаты. В одной спали мать с отцом, в другой возле печки укладывалась апашка, снимая платок и заплетая на ночь две тонкие седые косы. Она долго и протяжно вздыхала, думала о своем, перебирала скрюченными пальцами серебристые пряди. Когда наконец ложилась, под ее бок пристраивалась самая младшая Жансая, за ней Перизат, потом Зауреш. Айнагуль доставалось место с краю, и Жансая ее жалела — грустно, должно быть, когда с одной стороны тебя никто не греет. Она понимала, что когда-нибудь и сама окажется с краю перед тем, как покинуть родительский дом и уехать учиться в город. Пока от стелющегося по полу холода ее надежно прикрывала Перизат, а от спины апашки шло сухое уютное тепло, похожее на то, что отдает вечерняя степь, прогретая за день солнцем. Правда, лежать нужно было смирно, иначе апашкина рука под одеялом, точно змея в траве, проворно находила какую-то часть тела для воспитательного щипка.
Сколько Жансая себя помнила, и сестры, и она называли бабушку не аже[2], а апа, а мать — по имени. Вот поэтому Жансая, шагая по улице, отвечала:
— Иду в роддом, узнать, родила ли Сауле. Если да, то надо отнести ей куриную лапшу.
В основном останавливали ее женщины, из мужчин никто не обращал внимания. Жансая давно по отцу поняла, что мужчины — непонятный народ, который вроде и жил рядом, но был словно из другого теста. Это выражение она однажды услышала от учительницы, та говорила о чем-то ином, но Жансая теперь всегда представляла, что девочки и женщины слеплены из мягкого и послушного теста для баурсаков, а мальчики и мужчины — из упругого и как будто более сурового теста для бешбармака.
Многих одноклассников отцы били, ее, кроме апашки, никто пальцем не трогал, но она своего все равно побаивалась. Ему было достаточно поднять взгляд из-под густых бровей, и Жансая цепенела. Ей казалось, что он смотрел на нее и думал: «Почему ты не родилась мальчиком?» А как она могла это сделать? Если могла бы, сделала бы.
Однажды, когда она училась в первом классе, отец пришел в школу. Жансая сидела в кабинете, прибежали ребята и закричали:
— Тебя папа ищет!
И она залезла под парту. Почему-то захотелось, чтобы он ее не нашел. Но ее нашла учительница, вытащила из-под парты и повела к директору. Там уже сидел отец: большой, строгий, в кожаном плаще. Он двигал своими бровями и говорил сложные слова про фронт, ранение, отданный долг Родине. Директор, которого Жансая впервые видела так близко, слушал с серьезным лицом. Она поняла — ругать ее никто и ни за что не собирается, поэтому стала осторожно осматриваться, раз уж выпало побывать в кабинете самого главного человека школы.
Когда отец закончил, начал говорить директор, в конце обратился уже к Жансае:
— Ну что, будешь учиться так же хорошо, как старшие сестры? Не зря же твой папа Родину защищал и кровь проливал.
Жансая кивнула. Она и так собиралась получать только пятерки, поэтому не поняла, зачем отец приходил. Вместе с директором им пришлось идти по всей школе и провожать его до крыльца. Отец шел впереди, директор с Жансаей сзади. Коридоры были пусты, так как давно прозвенел звонок на урок, и Жансая даже чуточку об этом пожалела — ей вдруг захотелось, чтобы отца в его длинном кожаном плаще увидели все.
На улице директор с ним простился и пошел обратно. Жансая смотрела в сторону, ей не терпелось скорее вернуться в класс, а не стоять с отцом и не глядеть на его мрачные брови. Он достал из кармана шарик курта, молча сунул в ее ладошку и ушел. Только тогда Жансая смогла вздохнуть полной грудью. Курт она не любила, поэтому отдала его Инге…
В роддоме ее не пустили дальше порога, сообщили, что мать родила девочку. Жансая вышла за ворота, постояла, раскачиваясь на твердой подошве назад и вперед, подумала. Убедившись, что поблизости никого нет, она проворно подтянула чулки и зашагала налево. Не домой.
В ближайшем переулке Жансая толкнула третью по счету калитку и звонко объявила, чтобы ее наверняка услышали:
— Суюнши![3] Сауле дочку родила!
Здесь жил ее дядя, родной брат матери, поэтому Жансая посчитала, что должна первой сообщить ему новость. Ее тут же облепили дети, которые скакали по двору, как воробьи. Тетя Зейнеп, жена дяди Абдразака, родила ему двух мальчиков и двух девочек. Сама она, снова беременная, вышла на шум и переспросила:
— Дочка?
— Да.
Жансае за хорошую новость в один карман положили блестящую монетку в десять копеек, в другой насыпали горсть сладких белых подушечек. Дяди Абдразака дома не было, а так, наверное, он мог дать целый рубль. Но Жансая не огорчилась, ведь кто сколько может, тот столько и дает за хорошие вести. От чаепития она попыталась отказаться, чтобы обойти и других родственников, но ее все равно усадили за дастархан. После трех пиал чая и рассказа об успехах сестер, о самочувствии апашки и даже о ежедневных визитах тети Бахор Жансая попрощалась и пошла дальше. Напоследок тетя Зейнеп вручила ей горячий хрустящий шельпек[4].
В соседнем доме жили не родственники, но люди, которых Жансая часто видела у дяди. Поэтому она дожевала откушенный от шельпека кусок, опасливо приоткрыла калитку — вдруг у них собака не на привязи — и крикнула в получившуюся щель:
— Суюнши! Сауле дочку родила!
Черного кудлатого пса, который действительно бегал по двору, мигом загнали в конуру, а Жансае дали косичку сушеной дыни и еще одну монету. От чая она отказалась — в животе и так плескались три пиалы крепкого, с молоком, выпитые у тети Зейнеп.
В следующем доме пришлось задержаться. Во дворе Бекертуган-аже[5], дальняя родственница, взбивала палкой масло в деревянном бочонке. Она расспросила Жансаю про здоровье апашки, про успехи в школе, про дела отца на работе. Палка не остановилась ни на секунду — вверх-вниз, вверх-вниз, пока сыпались вопросы. Жансая всегда считала эту аже несчастной из-за странного имени, поэтому, пользуясь отсутствием посторонних, набралась смелости и спросила то, что ее давно интересовало:
— А кто вас так назвал?
— Мой дед.
— Он был злой человек? Не радовался, когда вы родились?
Бекертуган-аже усмехнулась, на время прекратила взбивать масло и вытерла краешком платка уголки губ.
— В нашей семье до меня умерли трое младенцев. Когда родилась я, дед решил обмануть судьбу. Вроде как ненужный ребенок. Поэтому так назвал.
— И у него получилось! — восхитилась Жансая.
Ей стало досадно, что она так много времени считала эту старушку несчастной. Оказывается, любовь может проявляться самым неожиданным образом.
Они поговорили еще немного об именах. Бекертуган-аже сказала, что хорошо бы новорожденной дать такое имя, благодаря которому следующим непременно родится мальчик. Жансая подтвердила, что, скорее всего, так и сделают, дома звучали об этом разговоры. Правда, уловка могла и не сработать — в их переулке жили две Улболсын[6] и одна Кызтумас[7], сыновья после них так и не появились.
Наконец Бекертуган-аже наговорилась. Она вытащила из бочонка хорошо поработавшую палку, заглянула внутрь и провела рукой по стенке.
— На, ешь, — сказала она, сунула Жансае ладонь с белыми комками и объяснила, что, если масло налипает на стенки, год будет благодатным и счастливым.
Жансая попробовала — масло получилось вкусное, все еще пахнущее кобыльим молоком. Жаль, что шельпек она уже доела.
Бекертуган-аже вернула палку в бочонок и велела Жансае взбивать масло дальше, пока она сходит в дом. Сколько отсутствовала старушка — неизвестно, да Жансая и не думала об этом, привычно орудуя палкой, ей часто приходилось делать масло. Аже вернулась с объемным газетным кульком, в нем лежали баурсаки. А еще сняла потемневший серебряный блезык[8] и надела на руку той, кто принес в ее дом добрые вести.
Прижимая к себе промасленный кулек, Жансая шагала по улице и с удовольствием прислушивалась к звякающим в кармане копейкам. По дороге успевала всем встречным знакомым сообщать новость — никто не отпустил ее без очередной монетки или конфеты. На перекрестке она остановилась и посмотрела в конец улицы. Если пойти по ней, то выйдешь за пределы поселка, потом по степи примерно час, и будет уже совхоз «Коммунар». Там тоже жили родственники, и Жансая подумала, что было бы неплохо и к ним добраться с суюнши. Но все же от этой мысли пришлось отказаться — она никогда еще не ходила туда одна. И сейчас побоялась. Одной страшно.
Она повертела ладошкой — блезык был великоват и крутился на худом запястье, но все же тускло поблескивал и радовал чернеными завитушками. Один карман оттопыривался от конфет, но второй, с мелочью, мог вместить в себя еще сладостей. Жансая перебрала в голове родственников и знакомых, к кому можно зайти по пути, и побрела в сторону дома.
На улице Орджоникидзе, на самом подступе к родному переулку, ей навстречу вышел теленок. Жансая видела его смутно: черно-белые бока, лобастая голова, крепкое туловище на тонких ногах. Он стоял посреди узкой улицы и как будто ее ждал. Вперемешку с другими светлыми мыслями этого дня у Жансаи появилась еще одна и заиграла солнечными бликами, похожими на те, что летом неслись в арыке с потоком воды.
— Чем же тебя угостить, чем же тебя угостить? — пропела она, двигаясь навстречу и перебирая в уме свои богатства. — Чем же…
Ее окатил жар, разом смыв приподнятое настроение. Так бывало, когда апашка стегала по спине прутом. Она замерла. Сердце ухнуло, отдавая в подрагивающий у груди кулек, потому что теленок оскалил зубы и оказался рослой собакой, которая загораживала проход. Жансая повела глазами по сторонам в надежде, что вот-вот появится хозяин и пес от грозного окрика завиляет хвостом, прижмется брюхом к земле, как бы говоря: «Ой, что это я, напугал хорошую девочку, больше так не буду». Жансая знала в округе всех собак, эта была не из местных, пришлая.
«Животные чувствуют страх и нерешительность», — говорила апашка, когда учила ее доить корову, поэтому Жансая сдвинула брови, топнула ногой и приказала:
— Иди отсюда!
В кармане беззаботно тенькнули копейки, а собака пригнула голову и зарычала.
Жансая сделала шаг назад, затем еще, одной рукой прижимая кулек, другой придерживая полный карман с торчащей из него дынной косичкой. Развернулась и что есть духу понеслась прочь, но убежать далеко не смогла — собака вихрем ее настигла. Резкий толчок в спину двумя сильными лапами, и Жансая упала, в последний момент успев повернуть к земле щеку, чтобы не разбить все лицо. Затрещала ткань. Платье. Апашка строчила пояс на три раза для верности, но это не помогало. Жансая зажмурилась. Сейчас собака оторвет от нее кусок мяса или загрызет насмерть, надо было дать ей баурсак, а не топать ногой. Но та вцепилась в косицу и начала ее выдирать. Жансая взвыла, забыв и про кулек, и про дорогое содержимое карманов. Ухватившись за волосы, она тянула их обратно, чувствуя горячее собачье дыхание.
— Герда, Герда! — завопил кто-то издалека.
Собака тут же оставила в покое несчастную косицу. Жансая поползла в сторону, чувствуя, как щиплет от слез ободранная щека. Из карманов сыпались курт, белые подушечки, конфеты в цветных фантиках и монеты…
— Ты прости ее, она поиграть хотела, — приговаривал Сережка Цой, собирая потерянные Жансаей сокровища.
Сама она сидела на обочине в одном сапоге и тихо подвывала — не столько от боли, сколько от обиды. Герда развалилась в стороне и жевала украденный баурсак.
Сережка был на год старше, учился в четвертом классе. Жансая знала про него немного, но часто слышала, как его дразнили: «Ким, Цой, Пак съели в поселке всех собак!»
— Снимай кофту, — велел он.
Жансая прекратила подвывания и уставилась на него.
— Зачем?
— Сложим все туда.
Она стянула «жемпер» и постелила рядом с собой. Посидела какое-то время, наблюдая, как Сережка складывает баурсаки на расправленный газетный кулек. С шариков курта и подушечек он сдул пыль и принес на кофту, то же самое проделал с конфетами и монетками, косичку из дыни протер рукавом. Жансае надоело сидеть. Она допрыгала на одной ноге до потерянного сапога, натянула его, с опаской поглядывая на Герду. Осмотрела себя — так и есть, платье снова порвано на пузе, тройная строчка не спасла.
Вспомнив про апашку, она охнула, пересчитала копейки и начала быстро-быстро заматывать свой узелок. С прищуром оглядела землю — не осталось ли на ней самой вкусной конфеты. Сережка мялся у собранных на газете баурсаков.
— Их уже не отряхнешь от пыли, — виновато сказал он. Похоже, трусил, что кое-кто нажалуется в школе и его за это выставят на линейке.
— Отдай своей противной собаке, — пробурчала Жансая и пошла по улице, оглядываясь на Герду. Вдруг ей опять придет в голову броситься?
Пройдя два дома, она остановилась и обернулась. Сережка подтащил газету с баурсаками к Герде и присел рядом на корточки. Он что-то втолковывал ей, вероятно, ругал за плохое поведение.
—Ты только ее не ешь, пожалуйста! — крикнула Жансая и припустила бегом домой.
В спину прилетело обещание:
— Хорошо, не буду!
Когда успело промелькнуть время? Ласковое утреннее солнце повисло на небе сияющим шаром и ощутимо припекало, как обычно бывало ближе к полудню. Жансая летела со всех ног, прижимая узелок к прорехе на животе. Встречный воздух обдувал царапины на щеке, но сейчас было не до них.
Добежав до колонки, Жансая смыла с лица грязные дорожки от слез, пригладила мокрой рукой волосы, проверила косицу — на месте, а могла бы остаться в собачьей пасти. Прикусывая губы, отдышалась у калитки, потом осторожно ее отворила. Тети Бахор не видно, должно быть, уже ушла. Жансая приоткрыла калитку шире, и тут же раздался голос апашки:
— Әй, қыз, бері кел![9]
По интонации Жансая поняла, что ее уже поджидают с прутом, поэтому она юркнула в щель и понеслась к саду. Там у забора высилась спасительная горка — еще в прошлом году отец привез на очередном самосвале землю для огорода. На нее-то и предстояло вскарабкаться, чтобы переждать бурю. Впрочем, это происходило не в первый раз.
Апашка не поленилась, приковыляла следом, когда Жансая уже сидела наверху, подобрав под себя ноги.
— Түс![10]
Апашка прятала руку за спиной, вроде как в ней и нет ничего, но Жансая не первоклашка, это раньше ее можно было вот так провести.
— Ууу, жүгірмек![11] — Наверное, апашке тоже открылась истина, что Жансая уже взрослая и видит ее насквозь, поэтому она поняла, что прятать прут бесполезно, и в открытую им погрозила.
Из дальнейшего потока слов Жансая узнала, что уже почти обед, а ушла она в девять часов утра, что в роддом сбегал какой-то другой гонец и принес вести, что туда уже отправили лапшу и что если бы для этого ждали бестолковую девчонку, то и мать, и младенец точно умерли бы от голода. Затем апашка разглядела поцарапанную щеку и грязный подол платья. Предприняла попытку взобраться на горку, но это был только устрашающий прием, Жансая знала, что никогда апашка до нее не доберется. Пара попыток достать ее прутом тоже не увенчались успехом. Покружив рядом, апашка ушла, клятвенно пообещав дождаться той минуты, когда бессовестная девчонка проголодается и спустится. Она не знала, что с теми запасами, с которыми Жансая вернулась домой, можно просидеть на вершине земляного вала хоть три дня.
Солнце нагрело макушку. Пришлось рассовать добычу по карманам — благо они остались целыми после встречи с Гердой! — и замотать на голову кофту. Жансая сжевала три подушечки, очистив их от налипших соринок. Время от времени раздавался апашкин возглас:
— Әй, қыз, бері кел!
Ее тон говорил сам за себя — спускаться еще рано. Завидев идущую по тропинке Перизат, Жансая вскочила на ноги.
— Сестра, пить хочу, умираю!
Та услышала, развернулась и вскоре принесла воды. Легко взобравшись на земляную кучу, она протянула Жансае ковшик. Ледяная вода из колонки давно отстоялась в ведре, поэтому жадные глотки спасли пересохшее горло.
— Где тебя носило? — спросила Перизат и покачала головой, заметив царапины на лице.
Вместо ответа Жансая нырнула руками в карманы и продемонстрировала свой улов.
— За суюнши ходила, — похвасталась она.
Перизат усмехнулась, села рядом и неожиданно добавила к монеткам еще одну.
— Двадцать копеек! За что? — разволновалась Жансая.
— Человек в космос полетел, представляешь? Весь поселок гудит, нас пораньше из школы отпустили. Отец приехал с работы, дядя Абдразак только что заходил. Апашке новый платок принес и всем детям в переулке подарил деньги в честь такого события.
— И мне передал?
— И тебе.
Жансая прикусила кончик косицы. Значит, она прозевала то, что гремит сейчас на весь Советский Союз. Эх, если бы известие о космосе пришло чуть раньше, обход дворов принес бы ей еще больше сладостей. Ведь две прекрасные новости гораздо лучше, чем одна.
Она спрятала монетки обратно в карман, стянула чалму из кофты и задрала голову. Прямо сейчас над ней в ракете летит человек! Интересно, видит он ее или нет?
— А он еще там? — спросила она Перизат.
Та тоже уставилась в небо, прикрыв ладошкой глаза от солнца.
— Не знаю.
Они с минуту поводили головами, пытаясь уловить какой-то знак, какой-то росчерк на лазурном небесном полотне, но ничего не обнаружили.
— Знаешь, какое имя я предложила? — спросила Перизат, и Жансая вспомнила про сестренку, которая появилась сегодня.
— Какое?
Ее мнение в выборе имени никто, конечно, не спросит, а Перизат уже оканчивала школу, к ней могли прислушаться.
— Виктория. Это значит «победа».
— Вик-то-рия… — повторила Жансая, пробуя на языке необычное имя, которое кувыркалось во рту, как сладкая подушечка. — Красивое. А апашка, а отец что сказали?
Она понимала — у такого имени нет шансов.
— Отец одобрил. — Перизат светилась, довольная, что все так сложилось. — Он сказал, что мы — победители. И фашистов одолели, и теперь первые в космосе. А апашка поворчала и уже переделала для себя Викторию в Бибинур.
Они прыснули.
— А знаешь, что он еще сказал?
— Что?
Перизат нахмурила брови, изображая отца, и ломким басом произнесла:
— «Летом буду строить новый дом».
Жансая ахнула.
— Но как?! У нас же Виктория родилась, не мальчик…
Перизат с улыбкой пожала плечами. «Наверное, отец подумал — вон кто-то уже в космос полетел, а я все никак дом не построю!» — решила Жансая.
— Әй, қызым! — снова раздалось с крыльца, и Жансая навострила уши, прислушиваясь к интонации. — Кел енді, шәй ішейік[12].
— Все, можно идти, — деловито заявила она Перизат.
Они спустились с горки. Жансая начала было рассказывать, как встретила Герду, которой достались все баурсаки, но тут же прервалась.
— А как зовут того, кто в космосе?
— Гагарин.
— Погоди, я сейчас.
Она взлетела на земляную кучу, прикрыла одной рукой разодранное платье, другой замахала в небо и крикнула:
— Спасибо, Гагарин! Спасибо за все!
[1] Албасты — демон в казахской мифологии. Здесь в вольном переводе — чудище.
[2] Бабушка.
[3] Возглас, предшествующий сообщению радостной вести, за которую полагается подарок.
[4] Тонкая лепешка, жаренная в масле.
[5] Зря родившаяся.
[6] Да будет сын.
[7] Пусть не рождается девочка.
[8] Браслет.
[9] Эй, девчонка, иди сюда!
[10] Слезай!
[11] Непутевая.
[12] Идем чай пить.
