* * *

 А когда ничего не ждешь, случается чудо. 
 Ты сидишь на песке и, играючи, строишь замки. 
 Приучаешь себя к потерям, но почему-то
 Не приучишь никак. До отчаяния жалко
 
 Этот маленький замок, построенный в одночасье
 Для волны, ветерка и жестокой ноги ребенка. 
 И такое абстрактное слово «счастье» 
 Произносишь то тихо, то слишком громко. 
 
 Ветер стих, и любуются замком дети, 
 А лихая волна откатилась назад устало. 
 Все пройдет, все развеется по планете, 
 Но тебя только это и согревало.  

* * *

 Когда не хочется быть
 ни классной мамочкой,
 ни модной дамочкой,
 А просто девочкой.
 
 И всех забот-то:
 занозы ковырять булавочкой,
 сидеть на лавочке
 И лузгать семечки,
 
 Во все глаза смотреть,
 как в белой маечке
 голубоглазого шального мальчика
 Увозят в августе вовне.
 
 Попросишь бабушку,
 чтоб было вкусно,
 подуй на пеночку,
 а чтоб не больно, не на коленочку,
 Подуй на сердце мне.  

* * *

 Незнакомый мужской голос
 Выкрикивает твое имя на улице.
 Тебя бросает в пот, и пару секунд
 Ты думаешь, стоит ли оборачиваться.
 И когда наконец обернешься,
 Увидишь мужчину, с укоризной смотрящего
 На свою шестилетнюю дочь,
 Стоящую в луже.
 А тебя уже никогда не окликнет голос
 С отеческой укоризной.
 Но что-то снова и снова заставит тебя обернуться.  

* * *

 Если меня не будет, когда ты придешь, 
 Если серый асфальт будет так же блестящ и скучен, 
 Ты присядь на диване и просто послушай дождь,
 А потом проживи мою жизнь, как я, только намного лучше. 
 
 Назовись новым именем, поцелуй за меня детей, 
 И зимой не ходи без варежек и рейтуз. 
 И дыши, как будто бы жизнь одна на девять твоих смертей
 И в бескрайнем мире твой путь прям и узок. 
 
 Не пиши ничего, кроме списка завтрашних дел, 
 Ни стихов, ни прозы, ни любовных писем. 
 И пойми, что ни сытость душ, ни потребность тел — 
 Ничто тебя не унизит. 
 
 

* * *

 
 Если я снова буду, когда ты придешь, 
 Я надеюсь, ты сможешь меня простить
 За нелепую, но безобидную ложь, 
 Будто я научилась жить. 

История Джозефа Пристли

 Судя по всему,
 Джозеф Пристли был никудышным священником.
 В его голове было столько вопросов,
 словно каждый день
 на завтрак, обед и ужин
 он съедал по целому плоду с того самого дерева.
 Он спрашивал себя, почему в городе,
 где так много людей и камней,
 фыркающих лошадей и пыли,
 в городе, где так много неба,
 если научиться смотреть выше,
 в городе, где так много Бога, 
 если научиться смотреть глубже, 
 почему в этом городе ему так тяжело дышится?
 Почему там, где нет ни образа, ни подобия,
 где деревья сплошной стеной закрывают небо,
 растят свои кольца и безропотно отдают свою жизнь любому,
 кто их не просит — жуку или дровосеку,
 почему там — в лесу — так легко и свободно дышится полной грудью —
 и до дрожи и боли 
 он чувствует мир и Бога?
 
 Джозефу Пристли было мало ответов — он искал доказательств.
 И вот он пускает маленькую мышку под стеклянный колпак,
 смотрит, как она мечется в поисках вдоха 
 и, не найдя его, падает и замирает.
 «Это ничего, —
 думает Джозеф Пристли, — 
 я просто должен был знать,
 и теперь я знаю,
 другая выживет».
 Он берет еще одну мышку и вместе с ней под колпак 
 ставит горшочек с веточкой мяты,
 и хочет выйти из комнаты,
 но упирается во что-то большое и прозрачное.
 Ему становится душно и страшно,
 и только одна мысль крутится в его голове:
 я первая или вторая? 
 первая или вторая?  

Синдром Адама

 Ночью снова Лилит не спится, всё на ощупь считает ребра.
 «Вот тринадцатое — сгодится? — чтобы был из него воссоздан
 Тот, кто в губы целует нежно, кто дыханьем щекочет спину,
 Никогда не скажет, что любит. Можно мне из ребра мужчину,
 Чтоб помады хотелось алой, а еще каблуков и платьев,
 Чтобы я и не вспоминала, что лежало на мне проклятье 
 Милых мальчиков не в сезон: летом — жарких, зимой — холодных? 
 Я не помню ничьих имен. Мне хотелось лишь быть свободной. 
 И теперь я как та река, обмелевшая: ил, осколки. 
 Я прошу теперь пустяка, и прошу, как всегда, ненадолго
 (Лицемерие про половины может только Адам сморозить):
 Можно мне из ребра мужчину, чтобы было не больно бросить?»