Павшинский мост
Сто пятая, а может, сто седьмая Проходит ночь, ей выстланы пути. Не надо знать, что Смерть стоит, играя Канцону «Похоронные мосты», А может, сарабанду привидений. Как близкий друг, фонарь мигнул звезде, И вышли мертвецы из сочинений Пасти таких же, покажите где? Мы головы от страхов прячем в пойме, Бывает так, когда уходит Бог, Устав от нас, Он засыпает в доме, В воздушном доме на сакральный срок. А снега шелк фланирует точеный И ангелы сгущают белизну, И голос трубный слышен золоченый О том, что нужно вызволить весну. Как не свихнуться, как тепла дождаться, Не заплутать в асфальтовой тюрьме, Заплакать в круге, солнцу рассмеяться, Подставив жизнь мерцающей зиме. К мосту выходят все бульвары в пойме, Мост держат на плечах снеговики: Лениво размышляют в полудреме, Заучивают счастье и стихи. Сто пятая, а может, сто восьмая Сморенная идет на коду ночь. Не надо знать, что Смерть стоит, играя… Вся живопись из наших лучших почв. Дождемся: петухи отбросят страхи, Мадонна тем плащом закроет нас, Чью ткань давно проплакали монахи, Вторых и прочих здесь не нужно фраз.
Кошелек
Мой кошелек из облаков и меди, А может быть, из самых южных рифм, Когда я говорю тебе: «Ну где ты?» — Я открываю полусонный миф, В котором яйца цвета апельсина, А в них алмазы несмертельных слов, Там Смерти нет, она у магазина Игрушек детских ходит без носков. Она забыла, кто она такая, В руках у Смерти не коса, а что? — Конфеты от Деметры? Золотая На ней накидка, джинсы арт-бордо… Она забыла! Флаг ей в руки, песни, Вискарь на счастье, про любовь вино, Дыханье подмосковной белой бездны, От режиссеров лучшее кино… Она забыла, как бросаться ночью Со скользкой крыши, кровью истекать, И как убийца удобряет почву Телами жертв, которых не сыскать. Она, конечно, позабыла мыло, Веревку и — как пользоваться… Мрак Надел ботфорты, без ориентира Шагает, распуская веер-страх… Она одна стоит у магазина, Как будто просит: у кого и что? Бомжиха, бездомовница, картина — Вот в точку слово — пусто и мертво. Накрой нас, Брейгель, окуни, Ханс Бальдунг, Зеленым цветом сумерки сомкни, Пошли нас всех на занебесный кастинг, Так говорят вечерние огни. Глубинный город, тот, с которым связан, Мой кошелек откроет — там стихи, А смерти нет, ко мне ей путь заказан… Бывает так? Закорчились грехи, И запятые заплясали нечто Такое, что на кладбищах жуки Танцуют в темень… Не кончайся, лето, Дай прочитать медовые штрихи, Дай меда на тарелку тетке Смерти, Мне в кошелек и — ангелу, затем, Чтоб я сумел закрыть окно, где черти, Увидел свет, что вытянут в Эдем.
* * *
Мальчик-призрак с дешевой игрушкой Снова рядом с моею подушкой, Что-то помнит, что помнить нельзя, Что-то шепчет, зависнув под люстрой, Тянет фразу: «Кому я обузой…» Дождь за шторой поднял паруса И несется вовсю пироскафом Из рифмованной книги, и ржавым Водостокам работы полно. Следом молния мчит на грифоне В красном худи и в красной короне, Эльфы-вспышки, и снова темно. Мальчик-призрак ушел? Появился? Он за шторой? Возможно, приснился? Детством послан, а детство зачем, Если все корабли прохудились, Все корсары в Корсакове скрылись, Звездочеты вошли в Вифлеем. Было трое волшебников? Вроде… Был четвертый потерян в походе, Драгоценные камни раздал Беднякам этот муж позабытый… «Мальчик-призрак, скажи-ка, ты сытый?» — Говорю я как будто в астрал? «Да, случалось, бывал я голодный, Хлюпал в ботах и видел нетвердый Мир, где праздники в красных цветах Были смешаны с пойлом дешевым, Там не лезли в карманы за словом И в рублевых себя зеркалах Замечали». Ушло сновиденье? Ну конечно, какое сомненье? Почему же двойник за столом?.. Старый чайник свистит свои марши, Ни на грошик в пузанистом фальши, Вот таким нужно быть стариком.
Морфей
Бог добрых, пророческих, лживых Уходит в затвор в феврале В пещере бессмертия, в мифах, В снотворном своем ремесле… И ты в многоточиях этих Всё маковый видишь цветок, И девушек полураздетых… Вне связи: могильный венок. Вне связи: огни над причалом, Последний корабль затонул, А музыка вьется усталым Бемолем в огне увертюр… Вне связи: комету над лесом, Болотный огонь в тех краях, Где плакалась жизнь под навесом И трепет дышал в облаках. И старое кладбище плыло К подсолнухам: поле, река, Куском Люциферова сыра Светилась луна старика, Который в толстовке печали Отпугивал мух от могил, Чтоб крепче покойники спали, Пылинки сдувал Рафаил. Морана подвинулась ближе, Целуется со стариком: Смущается четверостишье, Забравшись на выбранный холм. …В обнимку с прекрасною музой, Которая здесь и не здесь, Ты движешься с грезами узкой Тропою, что, в сущности, смесь Морфеевых сказок пещеры. Безносая колет в боку… В ловушке сознанья — химеры, Коснись — превратятся в труху?..
Синие скрипки
…А мальчик все зевает в облака, И облака зевают перед тем, как За первым поворотом старика Увидеть в зеркалах и тех поэмах, Что время написало на плечах Фортуны, покачавшей головою. Так был ли мальчик? Был. «Увы и ах» Не говори. Стеклянной тишиною Все смотрит осень, мальчик-старикан Гуляет в кепке, вышедшей из моды. Стучится ветер в маленький шалман, Смеются в параллельном Рик и Морти[1] — Билеты в космос продают везде, Что межпланетной мафии в прибыток. Все тонет в охре, в шелесте… Мы где? Не спрашивай — в районе Синих скрипок И красных от смущения лесов, Возможно, это парк? Пусть будет парком, В молчании деревьев и мостов, По лужам, растекающимся маркам Последнего конверта старика, Туманный воздух на скамейках ватой. «Забудь его», — нашептывает мгла, Привычно вспыхнув уличной лампадой. Так был ли этот мальчик? Был ли? Был. В последней точке проявилась старость, Теперь вся жизнь похожа на гарнир К тому, что называется «усталость», А с ней уже осталось на глоток Прекрасной жизни и несчастной жизни, Которую спустил на нитке Бог, Раскрасил ангел в сумрачной отчизне. [1] Персонажи американского комедийного анимационного фильма (2013).
