* * *

 мой Питер похож на фальшивое пианино
 откидываешь крышку а там шум гам
 крики чаек стальные нервы безмолвие белой ночи
 эта музыка тебя уложит к своим ногам
 здесь потерянные превращаются в ищущих
 но не в найденных
 пахнут крафтовыми духами искусственные цветы
 высокопарный том из Дома книги на Невском
 ненавидит рваную книжку с Уделки
 но лишь вторую зальем слезами и я и ты
 коты у хрущевок пугливы и невсеядны
 ибо хлебнули приснопамятный суп с котом
 я покажу тебе то, о чем молчат путеводители
 с открытым от страха ртом
 как на развалах Крупской старые диски с видеоиграми
 перерезают горло тем кто про них забыл
 как безглазые куклы и однолапые плюшевые собаки
 по ночам выносят сор из твоей избы
 как на крышах невидимые дома растут подвалами в небо
 в них прозрачные люди но я их вижу увы
 никто не живет на кладбищах это просто красивый символ
 Петербург не отпустит своих даже если они мертвы
 я похожа на Питер каждым кольцом из лунного камня
 каждым сборником горьких строк спасенным из арткафе
 где вилки втыкают в глаза
 а едят руками
 я пророк Петербурга в Салониках и в Уфе
 и рассказываю смуглым и белозубым
 как гоняю по шару земному но все не то
 как у нас угощают конфетами а после кошачьим супом
 как в шкафу скелеты бабочек бьют крыльями о пальто
 как под мостами утопленницы смеются
 заразительнее всех
 как я стала монеткой в одном из дворов-колодцев
 бесконечно подпрыгивающей вверх 

* * *

 Так пахло на балконе у Невы — 
 под Новый год. Салюты и салаты.
 Дышала звездопадом и не вы- 
 росла из петербургского халата.
 Не серый цвет, а войлок или ворс,
 дворовый кот смешной, свинец отважный.
 Как боязно — вопросом на вопрос.
 Как мягко падать в эту реку дважды. 

* * *

 Походкой царской шататься по Пролетарской — 
 забегаловки, пункты выдачи диких ягод,
 обветшалый причал перебинтован ряской,
 в отсырелый туман закутаюсь и прилягу
 изучать сборник самых серых стихотворений,
 где запятые — птицы да самолеты.
 Цвет их — не алюминий, скорее рений.
 Потому что блестит, 
 как сердце у рифмоплета. 

* * *

 Предпочитаю Дворцовому Володарский.
 Непарадностью, грязеподтеками как родной.
 Он меня обратно в себя вытаскивает,
 Я иду под ним, и колеса гремят надо мной,
 И горят не изумительно-изумрудным
 Светофоры, а — как бутылочное стекло,
 С жидкостью, бывшей в нем, перестал быть трудным
 Чей-то день, время которого истекло.
 И не латте, не раф, а из автомата сода.
 Из ключицы твоей я, Питер, не из ребра!
 Исключительная хрупкость фарфорового завода
 Под защитой бетонных стали и серебра. 

* * *

 Звон-трезвон от путей отбрасывает рикошетом.
 Из-за угла укоризна трамвайных глаз.
 Переулок — мне четко слышится — Евтушенко.
 Матюшенко. Как жаль.
 Но Евгению в самый раз. 

* * *

 Психологи говорят, это якоря.
 Наведываться в памятные местечки
 Проездом, в ночи, в середке ли января,
 Нычки, заначки, сокровищницы, аптечки.
 Вместе с кассиршей я никак не пойму,
 Почему набираю в пакетик пятирублевый
 Стикеры с Хеллоу Китти и Сейлормун,
 И блокнотик с котом — зачем? Потому что клевый.
 Мать моя — книжная ярмарка на Крупе.
 Отец — сто четырнадцатый автобус.
 Игры, уже не идущие ни на одном компе.
 Какое местечко, вы ошалели? Топос. 

* * *

 Паломничеством станут булочная и секонд,
 Котоприют и речка в лесной глуши.
 Плесни мне, мой Питер, Охтинского просекко
 В мятый бумажный стаканчик моей души.  

* * *

 Погадай мне на стенах домов, ведь они все помнят.
 Пубертатно-максимализмовы чудеса.
 Как бегут от себя из лабиринтов комнат,
 С оцинкованной стали прыгая в небеса.
 Приглашает листовка бравым разнорабочим.
 Специалистом по ловле слетевших крыш,
 Укротителем строк.
 Дегустатором белой ночи.
 Очистителем лексикона от «краш» и «кринж».
  
 Но в итоге я стану с разводными мостами кружкой,
 Что с витрины столкнула соседку с принтом «Москва»,
 Ростовою куклой то ли Ксении Петербуржской,
 То ли императрицы, уставшей от шаловства.
 Угасающим эхо снятых радиоточек
 Прекращаются староневские голоса.  
 В телефонных заметках построится городочек. 
 Я зову его в шутку Санкт-Санктыч. 
 Твои глаза.
  

 24.03.2025