Агния.
Я никогда в жизни столько не врала. И все еще не понимаю, во благо ли была ложь.
И все начнется с того, что попала я в больницу с всепоглощающим чувством одиночества. Рак. Выяснилось это на пороге начала второй стадии, но лечение стоило начать незамедлительно. Что значит быть одиноким? Это когда на химиотерапии тебе даже руку ничью сжать нельзя. И оттуда же началась моя история.
И последними моими товарищами стали белые стены. После терапии у меня была привычка ходить по коридору. Начало августа. Стоило подойти к окну, а от него уже тянуло горячим. Но радоваться не хотелось.
В очередной день стояла у окна. Легкий ветерок колыхал остатки моих ломких волос, которых с каждым днем становилось меньше. Тогда подол моего больничного платья подергали. Взгляд опустился вниз и наткнулся на ребенка, выглядевшего достаточно симпатичным. Слабый девчачий голосок тоже был мил:
— Тетя, у окна стоять нельзя.
Я фыркнула, поглядывая на девочку с выбритой макушкой. Мне не нравились дети.
— Это почему?
Она ответила незамедлительно, словно была профессором, который ждал вопроса:
— Вас может продуть, и рак будет расти быстрее.
Я нахмурила брови. Единственной моей целью жизни стало то, чтобы поскорее закончить химию и отправиться домой.
— Откуда ты знаешь?
Она сложила руки на груди, и тон ее сделался серьезным:
— Потому что у меня тоже рак. Мне врач сказала. Но я скоро умру.
На этой фразе я опешила. Девочке было не больше шести. Кто мог такое сказать? Но бледна она была ужасно, а ручки ее были тонки. И неожиданно я замолчала. На ней было платье голубого цвета и цветные носки, натянутые по самое «не могу». А тапочки больше размера на два. Несмотря на ее симпатичное лицо и голос, она выглядела болезненно. Я выдавила пару фраз, стараясь не то сгладить свой шок, не то приободрить:
— С чего ты решила, что ты умрешь? Ты еще маленькая. Долго проживешь.
— Мне так воспитательница дома сказала. Я ей верю.
Она взяла меня за руку и потянула за собой. Я сделала пару шагов и поняла, что она отводит меня от окна.
— А еще мне очень больно, когда уколы перестают помогать. Но ставить уколы — тоже больно.
Я поежилась, вспоминая иглу. Девчонку я могла понять. Во время процесса мне казалось, что я вот-вот умру.
— А как тебя зовут?
— Августа. А тебя как зовут?
Я кивнула и ответила: «Яна». Девочка хлопнула в ладоши, улыбнулась и что-то пискнула. Это зрелище вызвало у меня улыбку. Она повела меня к себе в палату. По столу были разбросаны листы, и лежала синяя ручка. Вся бумага была в детских рисунках.
— Ты давно в больнице, Августа? — спросила я, оглядывая палату.
От чего-то в ней мне было наиболее неуютно. Теплившееся во мне чувство одиночества будто бы проснулось и разбушевалось с новой силой. А маленькая девочка в этом угрюмом больничном мирке показалась чужой. Августа ответила мне невозмутимо, собирая со стола листы в одну стопку:
— Около двух месяцев, потому что воспитательница ругала меня за то, что я плачу и кричу.
И мне стало холодно. Но нельзя было сказать, что я не заинтересована в ее печали. Словно ее жизнь что-то для меня значила. Я выпрямила спину, ощущая, как по моей коже бегут неприятные мурашки, и на встречный вопрос я ответила: «Не много».
— Я сегодня нарисовала моих друзей дома.
Августа поясняла мне рисунок, который синей пастой выглядел до невозможности печально и тускло. И не сразу я догадалась, что девочка, говоря о доме, говорила о детском доме. А как для нее, по сути, иначе? У девочки это единственный дом, который она знает. Хотя учреждение для детей без родителей для меня никогда не могло называться словом «дом». Но и не мне об этом говорить.
Я долго ее слушала, пока она не посмотрела на часы и, прыгнув в большие тапочки, не сказала, что ей надо на уколы. Подивившись пунктуальности, я и сама вспомнила о таблетках.
На следующий день мы встретились в том же коридоре. Похоже, что пожирающее ее одиночество не могло упустить меня из виду. Потом она лежала на мятых больничных простынях и рисовала синей ручкой. Крутила на руке воображаемую прядь волос и рассказывала о том, что они у нее когда-то были. И так детально, что я сама начала их видеть. Представила, как волнистый крупный локон обвился вокруг ее тонкой девчачьей ручки. Августа рассказывала о себе, пока я смотрела на то, как ее бледная тонкая кожа отражает свет летнего солнца. И как бы мне было неуютно в компании этого ребенка, я никуда не уходила. Я подумала, что слишком много людей ежедневно ее бросают. И только этой мысли мне хватало, чтобы меня бросило в холодный пот. Расстались мы на том же, но теперь возле выхода в палату я наткнулась на медсестру, которая, осмотрев меня, лишь вздохнула и сказала: «Что ты к ней привязалась?» Я захлебнулась в недоумении, ведь я не видела ничего в том, что я провожу время с девочкой.
— А что, нельзя?
— А ты одна такая у нее была? Помучаете ребенка, а потом забываете.
Злой сестра была не на шутку, мне кажется, я видела, как пылает ее взгляд. Но внезапно для меня она расслабилась.
— Ладно. Недолго ей ведь осталось.
Меня эта фраза словно по сердцу полоснула ножом. Мое положение отлично от положения девочки, но не столь далеко. И то, о чем говорила медицинский работник, — неоспоримая истина.
— Что у девочки?
— Приходи вечером, если хочешь. Я здесь на посту буду.
И той же ночью я узнала, что девчонка — безнадежница. Августу не лечат — поят обезболивающими. На мой вопрос «Почему даже не пытаются?» медсестра злилась. Объяснила, что ребенок никому не нужен. Терапия — процесс самый болезненный из всех. А мучить зря — брать грех на душу. Я понимала, насколько это ужасно. Особенно для ребенка, у которого никого нет. Возвращаться некуда. Не к воспитателям же, которые ни тепла, ни нежности не могли дать слабому ребенку. Некуда. Абсолютно. И тут я, взрослый человек, не смогла найти решения. Говорят, что оно есть всегда. Но для одной маленькой жизни его не нашлось. И, вернувшись в начало, мне захотелось спросить у себя снова: что же такое одиночество? Это когда ни один человек не заинтересован в том, чтобы твоя жизнь продолжалась. Холодно.
Мы стали встречаться каждый день. Ее палата стала для меня вторым домом, где стены теплели. Но навязчивое чувство, что все обманчиво, меня не покидало. Мне пришлось обманывать, говоря, что у Августы есть будущее. В какой-то момент даже сама начала этому верить. Так, что быстро я купила девочке краски, альбомы. Но, только мой взгляд касался силуэта, я понимала: то, о чем я думаю, — несбыточно. Иногда, поглядывая на нее, я думала, что она опадает, словно лепестки розы. Кожа бледная, тонкая, постепенно теряла жизнь. Кости отчетливо просвечивали, а движения были резковатые. Скорее всего, от боли. Один раз она обратила на меня взгляд, слегка улыбаясь и задавая вопросы:
— Тебе нравится кабачковая икра, которую дают в больнице?
— Нет, терпеть не могу.
— А мне нравится. Как ее готовят?
Августа выглядела сосредоточенной, словно этот вопрос и вправду что-то значил.
— Варят кабачки и делают из них подобие пюре.
— А-а… А как они выглядят?
Возможно, я бы могла обомлеть от этого вопроса. Ребенок пяти лет не знает, как выглядят овощи! Но понимала, что большую часть жизни она провела в детском доме, а маленькую — в больнице, почти в полной изоляции от обычных детских забав. Но начала подбирать слова, чтобы описать.
— Ну… Овальные, зеленого цвета с белыми полосками. На конце хвостик, как палочка.
Она продолжила задавать мне вопросы о готовке и продуктах. Разговор для ребенка странный. Но я знала, что это для нее роскошь.
В общем, Августа была обычным ребенком, пока обезболивающие не переставали действовать и она уже не могла держать то же положение. Тогда она просто ложилась на бок к окну, сжимаясь сильнее. Ее мутный взгляд устремлялся в застекленное небо. И так до нового укола. Почему мне казалось, что она похожа на розу? Ведь сколько бы розе ни подливали в вазу воды, выжить ей не суждено. Она медленно, но верно опадет. Останется голый стебель, который сгниет. В один из последних моментов, когда Августа еще могла вставать, она все же расплакалась, прижавшись ко мне. И от ее признания боли я почти ощутила то же самое. В моей жизни не было этого чувства, но внезапно захотелось забрать чужую боль себе. Хотя понимала, что сильнее Августы уже не буду.
Когда она перестала вставать, я рассказывала ей сказки. Только не всегда она могла меня слушать. Ее бросало то в жар, то в холод, а я только повторяла ей: «Все будет хорошо». Врала. А могла ли я иначе? Мне уже самой хотелось во что-то верить. Дни были похожи друг на друга и родными от этого не становились. Наверное, я даже не помню, как все закончилось. Но это до сих пор был момент, когда, даже взглянув на пустое место, я поняла, что не верю. Долгие пару недель я внушала себе, что то, что должно было произойти, — не произойдет. Я пошарила по влажным простыням, взглянула на чистый стол. Не обнаружила ни одного клочка бумаги. Взглянула на часы, дошла до кабинета медсестры, села на каждую лавочку, а чувства облегчения не нашла. Вернулась в палату. Снова потрогала подушку. Большая, неудобная, мокрая. Снова села на кушетку напротив. По ней пополз солнечный лучик. Закусила губу. Обратила взор на тумбочку. Открыла ящик, в котором была стопка рисунков и красок. Я знала это все, но смотрела по-новому. Разложила все на столе, провела пальцами. И снова холодно. Очень пусто. Вот рисунки овощей, вот котята, похожие на медведей, и еще то, что, поскольку я взрослая, мне не суждено понять. Но, разбирая стопку, я наткнулась на листок, исписанный крупным почерком. И грустно улыбнулась, увидев написанное «Завищане».
«Привет, Яна. Спасибо за кразки. Они мне нравяцся. Паэтаму я хочу написать тебе за них завищане. Я дарю тебе. Все ризунки. Эта падарак».
Я не уверена, понимала ли она, что такое завещание. Я заплакала, собирая все рисунки обратно в стопку, последним положила рисунок с кабачком, который она рисовала только по моему описанию. Я улыбнулась, думая о том, что мне подарили нарисованный кабачок. Но было чувство, что в глупых и кривых рисунках есть жизнь. Как стук сердца.
