Это был день большого дождя.
Я стоял под старой деревянной крышей. С нее зыбко бежала вода. Никто из нас не знал еще, что эта струя — нить из большого клубка воды, который распустится сегодня, и город накроет цунами.
Не то чтобы мы совсем не знали, что когда-нибудь это случится. Все знали. И все говорили «когда-нибудь наступит день большого дождя». Но знать и чувствовать — разные вещи. Сегодня все чувствовали, что вода здесь.
Я ухватился за высокий деревянный столб и выглянул из-под крыши. Холодные капли тут же побежали по лбу.
— Ты смешно морщишься, дядя, — сказала девочка.
— А тебя не существует, — парировал я.
Она фыркнула пятилетним носиком и отряхнула голубую юбку, как будто мои слова испачкали ее.
Серебряная паутинка воды тянулась все ниже и уходила в черную, с пятнами редкой зелени, набухшую от влаги землю. Капли стучали по крыше.
Наверное, эта паутинка спускается в ад. Но едва ли какой-нибудь грешник сумеет за нее зацепиться.
Горы вдалеке вязли в тумане. Девочка громко топала по деревянной веранде. Доски чернели от влаги.
Городу оставалось четыре часа.
Я пошел к Другу, Художнику. Что еще было делать?
Рубашка промокла насквозь. Ноги в ботинках хлюпали. Я подумал, что уже и забыл, каково это — быть сухим. Как будто я вообще никогда им не был. Впрочем, человек рождается мокрым.
Друг стоял лицом к мольберту. На холсте, как обычно, боролись бордовые и серые краски. Пахло мастикой.
— Всегда у тебя одно и то же — бордовые и серые, — не здороваясь, сказал я.
— Всегда, — ответил Друг.
Как был, мокрый, со стекающими с волос каплями, я сел в кресло. Рубашка тут же прилипла к спине. Холодно.
— Ты думаешь, что можно просто ждать? Ходить по чужим домам и ждать, когда все закончится?
Друг явно был не в духе сегодня. Хотя картина его удавалась, и, значит, не в духе был я.
— Я не думаю. Я просто хожу по домам.
— Вот я хотя бы рисую. Это реальное дело. А ты только ждешь, пока вода зальет тебя с головой.
Я откинулся на спинку и закрыл глаза.
— Было бы неплохо. Что у тебя на этот раз?
— Как обычно: моя душа. Серая и бордовая.
— Ты хочешь сказать, что все художники рисуют одну только свою душу?
— По мне — все.
Он повернулся: руки его дрожали и были испачканы красками. Бордовый подтек медленно полз по рубашке.
— А по-твоему, все люди просто ждут, когда придет вода?
— По мне — все, — ответил я.
— Что бы они ни делали?
— Что бы ни делали.
Я знал, что Друг не согласен со мной.
Мы вообще часто спорили, от этого, наверное, и были друзьями.
Он считал, что его живопись — дело, которое поможет не заметить дождя. Друг не понимал, что ругает меня не за то, что я делаю, а за то, кто я.
На картине стоял серый мутный силуэт в бордовых размазанных пятнах. Друг называл это борьбой. Я поежился.
Встал с кресла, посмотрел на серую стену помех за окном и ушел не прощаясь.
Оказалось, что вода уже мне по щиколотку. Улицы тонули, не находя дорог и прохожих. Легкие парусиновые брюки не успевали высыхать, и я мерз от любого дуновения ветра.
Городу оставалось три с половиной часа.
— Вообще-то, это может быть твоя паутинка, чтобы выбраться из ада, — сказала девочка, указывая на одну из струй, бежавших с крыши.
— Я не умею взбираться по воде.
Она скорчила мне рожицу.
Я шел к Врачу. У него было много дел: кто-то боялся, кто-то вовсе не умел плавать. Но почти никто так, как я, не хотел увидеть сегодняшний дождь.
Мимо провезли на каталке больного. Его стоны заглушали шум за окном.
Отжав рубашку, я стянул ее с себя и бросил при входе, оставшись в одной белой майке. Она давно не была сухой, но все равно стало легче. Никто не обратил на меня внимания — слишком большая суматоха. Двери хлопали, стонали и ныли каталки, недовольно гудели потолочные лампы.
С Врачом мы когда-то учились вместе, но я забыл его имя.
— Ты и свое забыл, — съехидничала девочка.
— Сегодня день большого дождя, зачем мне помнить чье-нибудь имя?
— У тебя вся жизнь — ожидание этого дня.
Я не стал спорить и поднялся по лестнице — посмотреть, как работает Врач. Белые кафельные ступени под ногами молчали. Влага в ботинках всхлипывала.
Врач действовал бессмысленно. Полы его халата трепал ветер. Синяя шапочка плотно сидела на голове. Из-под нее тек пот. Чем не вода?
Из оцепенения меня вывел телефонный звонок и крик женщины в трубке. Нужно было сходить к ней, но сначала я хотел увидеть, как работает Врач.
Он был здоровый. Высокий, с широкими плечами. Я вспомнил, как он насмехался над моим тщедушным японским телом. Он так и говорил — «японское тело». Но я не помню своей национальности и не думаю, что это имеет значение. Особенно сегодня.
Врач положил руки на грудь захлебнувшегося и стал делать искусственное дыхание. От нескольких толчков хлипкая грудная клетка заклокотала, заходила волнами, и человек закашлялся.
— Наглотался, бедолага, — сказал Врач, бодро хлопая по краю каталки.
Дело происходило в коридоре.
— Как насчет тебя? — обратился он в мою сторону.
Но я ничего не хотел. И смотреть на бодрого Врача — тоже. Я решил уйти из больницы.
Городу оставалось два часа.
Дорога к Мудрому шла через лес, но ее размыло в склизкую грязь. К Женщине идти было легче, и я решил сначала заглянуть к ней.
Она была из тех, кто боится воды, но что-то меня влекло в ее дом. Я всегда завидовал Женщине и потому оставался рядом.
Дом затопило, но не так сильно, как соседские. Голубая лачужка стояла на небольшом возвышении. Дверь оказалась открытой. Она ждала меня.
— Бедная, утешь ее, — потребовала девчушка.
— Сегодня? Не имеет смысла.
Я сказал так, как думал, но мне все же хотелось немного поговорить с ней. В испуге Женщина забралась на спинку дивана, держа на руках кота — самое дорогое, что у нее было. Рыжий толстый зверь шипел и скалился. За окном ревел дождь. Мне хотелось хорошо видеть ее лицо. Я взял стул и сел напротив. На лице Женщины был только страх, но я помнил, что она красива, и терпеливо искал ее красоту. Через несколько секунд я смог разглядеть ее. Наверное, Женщина боится потерять это: блеск глаз, линии тела, проступающие сквозь серое платье, каштановые волосы и очень мягкие губы. Я помнил их вкус. Женщина плакала. Но, несмотря на страх, она знала что-то, чего не знал я. Я заговорил с ней.
— Друг упрекает меня. Говорит, я только хожу по домам и жду, когда придет вода.
— Жаль, что я не могу научить тебя своему страху, — ответила Женщина.
И я видел, как мягкие ее губы дрожат и синеют от холода.
— А мне жаль, что я не могу забрать твой.
— Ты не понимаешь. У тебя уже есть собственный.
— Мне кажется, я понимаю больше других.
— Хотя бы раз в жизни всем так кажется. Но это не меняет того, что вода уже здесь, а ты до сих пор ничего про себя не понял.
Я посмотрел на ее слезы.
— Вода всегда здесь.
И снова ушел не прощаясь.
Городу оставался час.
Я упал. И опять. И еще раз. Глина размякла. Она блестела и хлюпала, ноги вязли. Дорога была необычайно скользкой, и я скатывался в огромную лужу, хватая размытую глину чуть ли не ртом. Чертов Мудрый жил слишком высоко и оказался выжившим из ума стариком. В конце концов, только когда вода была уже мне по пояс, он прикатил за мной на лодке.
— Ты злишься? — как ни в чем не бывало спросила девочка.
Мне казалось, она сидела на ветке и беспечно дрыгала ногами, пока я барахтался внизу.
— Да. Он мог бы помочь мне раньше.
— Хватайся хотя бы за соломинку из злости.
— Это не имеет…
— …смысла в день большого дождя, — договорил за меня ребенок.
— Именно, — ответил я и закинул ногу в лодку к Мудрому.
Старик улыбался и греб чем-то, что напоминало весло, но на деле было обыкновенной палкой. Я наконец сел и, отдышавшись, стал наблюдать за ним. На вид ему было лет восемьдесят, но он сохранил форму. Его темно-зеленая футболка под дождем мгновенно стала черной. Седые короткие волосы торчали вверх. Тело оставалось подтянутым и сильным, хотя кожа на руках висела. Он явно много времени проводил на солнце. Теперь его загар казался неуместным. Мудрый улыбался дождю, беспрестанно льющемуся с неба, и воде, которая окружала нас, и всем людям без разбору. Я не понимал, равнодушие это или любовь? Ненадолго мне показалось, что он догадывается, почему я жду воду. Но когда я посмотрел в его глаза, убедился, что это не так. На этом моя мудрость кончилась, если существовала вообще.
Мы подплыли к дому старика: первого этажа деревянной развалюхи уже не было видно.
Я вспомнил Друга. Наверное, он сейчас выносит свои картины на чердак, чтобы отвоевать для нарисованной души еще несколько минут, или того хуже — стоит по шею в воде и продолжает рисовать. Огонек зависти вновь заиграл во мне, но сырой холодный воздух успокоил нервы. Казалось, я вдыхаю не воздух даже, а саму влагу. Я настолько промок, что уже не ощущал себя мокрым.
Городу оставалось меньше часа. Не хотелось больше ни чужой мудрости, ни собственных детских голосов совести. Я попросил старика отвезти меня к Другу. Еще лучше — домой. Он не задал вопросов и просто оставил мне лодку. Мудрый предпочел дожидаться на крыше собственного дома. Он, как и я, хотел встречать свою воду один, поэтому я продолжил звать его Мудрым, хотя и не понимал, почему город дал ему это имя.
Но кому нужны имена за тридцать минут до того, как город смоет дождем?
— Не будешь пробовать?
— Что именно?
— Ну, ухватиться за паутинку.
— Нет. Город почти затоплен.
— Для чего ты ходил в чужие дома?
— Хотел понять, что я грешник.
— Зачем?
— Чтобы ухватиться за паутинку.
Надувная лодка дала течь.
Я встал, шатаясь от движения моего ненадежного плота. Мне пришлось растопырить руки, чтобы удержать равновесие. Города почти не было видно. Кое-где в мутной, тут же ставшей зеленой воде торчали крыши домов, но дождь продолжал идти. Впервые я не чувствовал себя спящим. Я вдохнул сизый воздух, закрыл глаза и шагнул из лодки. Ледяная вода охватила тело, страх, почти такой, как у Женщины, даже сильнее, животно ломился из меня прочь, калеча грудную клетку. Я резко открыл глаза, отчаянно пытаясь всплыть на поверхность.
В последний миг Я протянул руку вверх, желая, как всякий Грешник, хоть за что-нибудь ухватиться.
Но день большого дождя подходил к концу.
У моего города не осталось времени.
