Видит Бог, я не искал этого пути. Все происходило само собой, я лишь действовал в рамках обстоятельств. Золото само преследовало меня, гоняло по стране, показывало удивительные вещи и знакомило со странными людьми, которых я никогда не забуду и о которых, впрочем, расскажу дальше. Все началось давно, когда я был еще пацаном одиннадцати лет. Тогда я каким-то чудом напросился с братом в школьную экспедицию. Мы вместе с учительницей географии Ириной Сергеевной и ее другом Маратом ехали в Г-ск на три дня и две ночи, за сотни километров от города, туда, где не ловила сеть и не было, как нам казалось, людей. Но самым невероятным была цель нашего путешествия — золото.
Это была первая экспедиция, которую организовала Ирина Сергеевна. Поэтому-то нас и было так мало, поэтому никто из взрослых, наверное, и не воспринимал всерьез ее слова о намерениях мыть драгметалл. О заброшенной добыче и о золотых приисках у нас ходили разные слухи, тем более что преступная неразбериха девяностых только-только начинала утихать. Мы, дети, даже самые старшие, однако, свято верили в успех предприятия и грезили экспедицией. И вот июльским утром мы двинулись с места на двух машинах: в первой — Марат и четверо десятиклассников, во второй — Ирина Сергеевна, я и всякая дорожная шарабара.
Дорог почти не было. Асфальт закончился быстро, дальше шла грунтовка или гравий. Казалось, что в этих местах давно никто не ездил. Один только раз в засохшей после дождя грязи мы увидели следы от огромных колес. Прибыв на место, мы вышли из машин, захватили вещи и пошли вниз к реке. Ну а дальше все было как в тумане. Копали землю на берегу. Сначала оттряхивали в тазиках с разными проволочными сетками, а затем начали мыть. Это значит — трясти тазик с водой и остатками породы в разные стороны и постепенно пустую породу смывать обратно в реку, но так, чтобы золотые крупинки не убежали вместе с песком. Не прошло, однако, и двадцати минут нашего старания, как откуда-то послышался собачий лай. Все замерли. Марат вышел из реки, где стоял почти по колено в своих бахилах. Взрослые переглянулись, но из леса уже показались трое мужчин с винтовками и немецкой овчаркой.
— Что делаем тут? — с вызовом крикнул самый рослый Марату.
Он, не сходя с места, ответил:
— Мы приехали с экспедицией из школы, показываем ребятам, как золото моют.
— Когда вы здесь моете, муть ниже по реке спускается. Плохое место выбрали экскурсию устраивать.
— А куда лучше пойти помыть? — раздался сзади голос Ирины Сергеевны.
— Лучше вообще не мыть. Женщинам и детям здесь не место. Собирайте-ка манатки и уезжайте.
Чужаки не собирались уходить и ждали, стоя с оружием наперевес. Когда мы забрали все, что принесли, и пошли обратно, десятиклассник Олег вдруг вскрикнул. Я увидел, как от его ноги в траву стремительно утекло что-то черное.
— Змея! — вырвалось у меня. — Это была змея!
Сразу началась суета, движение стало заметно и между негостеприимными незнакомцами. Главный из пришельцев раздраженно выругался, опустил винтовку и двинулся к нам:
— Это гадюка, не смертельно. Покажите.
Змея прокусила штаны и оставила на коже две красные точки.
— Вот ведь пакость… Зачем кеды надел, а не сапоги? — раздраженно сказал он. — Где аптечка?
— В машине осталась… — растерянно ответила Ирина Сергеевна.
— Экспедиторы… — процедил сквозь зубы мужчина. — Пойдете к нам. Поддержите мальчика, только осторожно.
Тогда, вблизи, меня поразила его внешность. Под два метра ростом, с бронзовой кожей, старатель казался сделанным из железа. На его крупном, широкоскулом русском лице странно выделялись черные миндалевидные глаза. Между бровями пролегла глубокая вертикальная складка. Такие лица мало меняются со временем, и при новой встрече я поразился только, насколько углубилась эта жестокая морщина за пятнадцать лет. Об этом, впрочем, после.
Скоро мы были на прииске. На берегу реки было много луж с желтой мутной водой, стоял экскаватор, разные драги и сколоченная наскоро хибарка. Олега уложили внутри, наложили повязку, дали лекарство. Он переносил боль без единого слова. Но, по правде говоря, я был благодарен гадюке. И, думаю, не только я.
Поначалу раздосадованные нашим появлением старатели были сердиты. Увидев у меня папину мыльницу, которую я было достал из рюкзака, отобрали: «Тебе больше не нужно». Усмехнувшись, старатель сказал:
— А ну-ка становитесь все, сейчас вылетит птичка, — и сфотографировал нас.
Потом я бродил по прииску и рассматривал странные машины — драги, деревянные ящики для мытья золота, экскаватор. Когда наскучило, сел к реке — бросать в нее камни с берега. Несколько раз мимо меня проходил старатель. Потом он ушел в хибарку и вернулся с пыльными тазиками, чуть более плоскими, чем наши.
— Держи, чтоб не скучал.
Остальные ребята тут же оказались рядом с лопатами, и мы снова начали мутить воду в реке. Мы быстро узнали, что такое жажда золота. Это было странное чувство. Как только вымываешь первые золотые песчинки, больше не можешь остановиться. Надежда снова увидеть их на дне лотка больше не оставляет тебя.
Вечером, после ужина, разожгли костер. Рядом на раскладной табуретке один из старателей, обросший рыжими космами, играл на гитаре. Глядя на огонь, я сидел, притаившись, под боком у того самого амбала, который еще часов восемь назад встречал нас с винтовкой в руках. Золотые отблески пламени играли на лицах. И на многие километры, кроме нас, не было никого.
Ночью прошел дождь. Марат, нашедший дорогу в плачевном состоянии, был сердит. Старатель предложил показать более короткий выезд на асфальтовую дорогу и повел ту машину, где раньше ехали мы вдвоем с Ириной Сергеевной.
— А теперь послушайте, — сказал он где-то на середине пути, — вы ничего не видели и здесь не были. А если окажется, что вы здесь были, мы встретимся еще раз. Больше здесь не появляйтесь и парней не возите.
— Почему?
— Не вернутся. Золото сжирает людей, как чума. Был человек — нет человека. Ошибок не прощает. Вспыльчивый, жадный, торопыга — не вернутся. Большой умник — тоже бывает, что пропадает. Золотая лихорадка — это не шутка, это страшная болезнь. Люди мрут, как мухи, от нее. — Помолчав, он добавил: — Знал я одного мечтателя на прииске. Золотой полюс хотел найти. Тоже… сгинул.
— А что такое золотой полюс? — вдруг спросил я и сам испугался своего вопроса.
— Это, брат… Это, говорят, место, где под ногами все — золото. Нет земли, один золотой песок. Бери сколько унесешь. И всем хватит. Только такого места нет. А кто ищет, все пропадают. То-то.
Когда мы выехали на асфальт, старатель, выйдя из машины, сунул руку в карман и вручил мне через окно какой-то камушек размером с канцелярский ластик. Уже потом, при свете, я увидел, что камень золотистый и блестит на солнце, как золото. Уж как я был рад, ведь все, что мы намыли, оставили на прииске. Но мой брат, когда я показал ему подарок старателя, усмехнулся:
— Какой прииск, такое и золото.
— А какое?
— Это золото дураков, чудак, называется «пирит». А прииск черный. Нелегальный. Стараются там зэки и авантюристы. Вот и думай.
Надо ли говорить, какое яркое впечатление произвела на меня экспедиция, вид золота, вольные старатели и сказка о золотом полюсе. Впрочем, стремительная детская жизнь брала свое, воспоминания притирались и становились привычными. В следующий раз я столкнулся с могуществом золота через пятнадцать лет, в сибирском поселке на берегу Индигирки.
Я окончил школу и по стопам отца пошел в юриспруденцию. У меня не лежало, как у брата, сердце к геологии и геофизике, но в конце концов именно он устроил меня корпоративным юристом в одну из крупнейших золотодобывающих компаний страны. Работа оказалась нервная, интересная и разъездная. С командировками я был и в Магадане, и в Куранахе, и на Алдане, Бодайбо, Наталке. Вот так я оказался на Индигирке, где и случилось то, о чем я собираюсь рассказать.
Поселок был маленький, и меня поселили на квартиру к какой-то бабуле-якутке. Она отлично говорила по-русски, но часто лопотала что-то на своем языке, бывало, пела странные длинные песни, пока вязала носки на продажу. Иногда к ней приходила посидеть внучка-сахалярка, с которой они тоже разговаривали по-якутски. Внучку звали Лилей, она была на три четверти русская. Бабушка называла ее на свой манер Сардаанкой.
Я решал в поселке рабочие вопросы, ждал, когда приедет старший сотрудник, чтобы завершить какие-то формальности, и в свободное от работы время скучал. Русских друзей я не завел, со знакомыми якутами было даже не выпить. До того исскучался, что начал болтать со своей хозяйкой.
— Золото ищете, — усмехалась она на компанию в моем лице, — золото искать мы и без вас умеем. Индигирка богатая река, летом и зимой кормит нас. Только разве в добыче жизнь? Вот, глядишь, пошли бригадой парни вольно мыть, много намыли, да что — передрались все, друг друга переубивали. Одного сына у меня убили. Второй тоже из-за золота сгинул. Золотой полюс искал. Там, мол, богатства немерено.
Последние слова резанули мой слух, в памяти всплыл разговор из детства.
— И прям сгинул?
— Может, и нет, только для меня уж совсем как умер. Долго плакала по нем. Разве жив он, да и какой сын он мне, раз за двадцать лет не объявился… Теперь придет — прокляну.
Больше мы не говорили о золоте.
Ждал я коллегу где-то полторы недели, и когда он приехал, жизнь моя круто переменилась.
Итак, Семен Петрович прибыл: довольно кругленький, рыжеватый человечек с неопрятной бородой и заискивающим взглядом. Всем своим видом он внушал отвращение, так что я стал сомневаться, что он справится с поручением начальства. Из-за предрассудков и недоверия к местным он предпочел делить со мной комнату в квартире у бабули-якутки, притащив туда раскладушку. Я, быть может, обрадовался бы соседу, да еще и русскому, но он храпел по ночам, а когда познакомился с Лилей, начал делать ей сальные комплименты.
Самое же тяжелое было то, что с тех пор я долго не мог от него избавиться. Нам пришлось работать в очень тесной связке. После этой командировки нас вместе отправили в Магадан, где мы и осели на некоторое время. Работа не клеилась, причем отчего-то мне все время казалось, что Семен ведет не совсем честную игру или даже наживается на убытках компании.
И вот однажды к нам нагрянула проверка. Сведя все отчеты и сверив документы, я с трепетом ждал первого в моей жизни ревизора. Он зашел в кабинет, и я едва не подпрыгнул на стуле. Это был амбал-старатель. В строгом костюме-двойке, с отличной стрижкой и глубокой морщиной между бровями. Его раскосые миндалевидные глаза смотрели пристально и, кажется, поймали мое неловкое удивление. Наверняка ревизор списал это на неожиданность. Вряд ли он запомнил меня тогда на прииске, да и, запомнив, не узнал бы сейчас.
Но вдруг что-то произошло. Никогда я не видел такой стремительной бледности, хотя ни один мускул на лице ревизора не дрогнул. Повернувшись по направлению его взгляда, я увидел такое же ошарашенное лицо Семена Петровича. Стараясь не подавать виду, что что-то не так, «вольный старатель» наконец протянул свою широкую ладонь для рукопожатия: «Александр Ерофеевич Марков». Познакомившись, мы перешли к рабочим вопросам.
После встречи мой коллега мгновенно исчез из кабинета, и мы остались один на один с ревизором.
— Давно на службе? — спросил он меня.
— Да с полтора года всего.
— Для полутора лет неплохо. Только вам здесь работать не надо. Сгниете. Поедете со мной юрисконсультом? Мне нужен квалифицированный специалист.
— Да, с удовольствием, — сказал я, прежде чем успел подумать об ответе.
— Тогда завтра пойдите к кадровику, я передам ему мое предложение.
Вот так я и попал на побегушки к своему старому знакомцу из уральских лесов. Работать у него было приятно, он был спецом в своем деле, знал о промышленной золотодобыче все, и я охотно черпал у него знания. Основное наше занятие было проверять работу производств на качество и соответствие требованиям. Иногда, однако, Александр Ерофеевич совершенно неожиданно устраивал облавы на золотодобытчиков-нелегалов, всегда точно определяя координаты приисков.
Раз в августе мы заехали и в тот самый поселок на Индигирке. «На родину еду, Гриша», — сказал задумчиво перед поездкой Марков. Когда мы подбирались на машине к заставе (въезд был по пропускам, как на промышленный объект особого значения), я предложил остановиться у Айталины Ивановны, моей якутки. Александру Ерофеевичу это не понравилось. Он настоял на том, чтобы остановиться в общежитии рабочих. Я, однако, все же зашел к своим старым знакомым и обнаружил, что Лиля насовсем поселилась у бабушки. Я был с ними уже на короткой ноге и позвал Лилю прогуляться. Оказалось, у нее беда: Семен Петрович стал часто наведываться в поселок с недвусмысленными предложениями. Звал замуж, в последний раз дошел до угроз. Лиле же было даже не у кого искать защиты. В прошлый раз ломился к бабе Айталине, но ушел ни с чем. На этой ноте мы подошли к общежитию. Я увидел Маркова, разговаривающего с тремя артельщиками.
— Вон мой начальник, — указал я на Александра Ерофеевича.
— А почему он с этими разговаривает? Они же не из нашей артели. Они вольные.
— Вот оно как… — Пытаясь перевести тему и вполглаза поглядывая на Маркова, я спросил: — А много у вас вообще старателей, которые на себя моют?
— Много, очень, олус элбэх как много. Только они приносят-то все в предприятие сдавать. Там моют, где наша артель не будет мыть.
— И много берут?
— Побольше артели. И живут лучше.
— А почему тогда всем не разрешить в вольные пойти?
— А перебьют друг друга. Папку моего убили. Дядя сгинул, баба Айталина говорит, тоже из-за того, что мыл самородное в девяностые.
— А куда сгинул?
— Да их сдал один бригадный. И посадили дядю на Урал в тюрьму на пять лет. С тех пор и сгинул.
— А как звали?
— Дмитрий Петрович, фамилия наша.
У меня в голове почти сложился пазл, но некоторые детали не вставали куда надо. Вдруг я боковым зрением увидел, что Александр Ерофеевич направляется прямо к нам, и начал прощаться с Лилей. Но, говоря ей машинально какие-то формальные любезности, заметил, как округлились ее глаза, когда Марков подошел чуть ближе. При прощальном рукопожатии я сжал ладонь Лили чуть крепче, чем обычно, пытаясь предостеречь ее от лишних вопросов. Она поняла и ничем не выдала меня, вежливо поздоровавшись и так же вежливо попрощавшись с Марковым. Хотя она не представилась по фамилии, по пути домой он вдруг спросил меня:
— Как у нее фамилия, еще раз?
— Лебедева.
— Угу, — что-то буркнул Александр Ерофеевич и замолчал на целый вечер.
С утра я позвонил Лебедевым и позвал Лилю на разговор в кафе. Лиля пришла раздраженная и напуганная.
— Ты знаешь, что твой начальник — мой дядя? Он с молодости не изменился ни капли. Устрой мне встречу с ним, пожалуйста.
Я устроил. Не знаю, о чем они говорили, но Лиля стала гораздо бодрее, а Александр Ерофеевич — гораздо напряженнее. Мы работали как-то очень сдержанно. За весь месяц не было ни одной облавы. Александр Ерофеевич начал огрызаться и чахнуть на глазах.
Однажды утром, выйдя из своей комнаты в общежитии, я нос к носу столкнулся с Семеном Петровичем. Я шел умываться, и он тоже. А в блоке была всего одна ванная с четырьмя раковинами. Пока я самозабвенно чистил зубы, мой знакомый решил побриться. Такое я видел впервые — он всегда носил клочковатую бородку, отросшие бакены и странной формы усы. И вот я сплюнул в раковину, поднял глаза на зеркало и ужаснулся: бритый человек, отражавшийся в другом зеркале у меня за спиной, точно был мне знаком. Это ониграл на гитаре у костра, только он тогда был почти на два десятка лет младше и на пятьдесят килограмм легче. Второй раз за жизнь я поймал себя на мысли, что это прекрасно, когда люди не помнят, что когда-то встречали тебя. Однако то, что сказал мне Семен Петрович, сразило меня наповал:
— Доброе утро, коллега! Поздравьте меня, я на днях женюсь.
— Поздравляю! — наигранно веселым голосом сказал я. — А на ком?
— На Лилии Валерьевне.
— Вот это да, — сказал я уже с неподдельным удивлением, — ну вы даете, Семен Петрович.
А на следующий день произошло нечто поразительное и вместе с тем — катастрофа. Придя на работу, я встретил Маркова в крайнем возбуждении. Это был его последний концерт. Он раздавал задания, звонил, контролировал несколько операций одновременно… Я был его ближайшим помощником, и вот чем мы занимались: мы одну за другой накрывали бригады нелегалов, самоносов, черных старателей… Александр Ерофеевич словно играл в морской бой, и каждый его следующий ход оканчивался для золотоискателей если не «убит», то «ранен».
Около трех часов дня, когда мы, уже выбившись из сил, присели отдохнуть, в коридоре послышался шум. На закрытую дверь навалились снаружи, потом замок был выбит ногой, и в кабинет влетел Семен Петрович.
— Ты! — закричал он. — Как ты смеешь! Я ведь знаю, кто ты, я знаю, какая ты грязь и шваль! И ты посмел! — Он резким движением вынул руку из-за полы пиджака.
Раздался выстрел, потом второй, а третья пуля попала уже в потолок — со спины на Семена Петровича обрушился охранник. Марков даже не успел встать. Если бы пуля прошла чуть левее, Александр Ерофеевич бы умер в тот же день.
Расследование показало: Семен Петрович, владелец богатейшего черного прииска на Индигирке (на который мы отправили наряд в одиннадцать часов дня), шантажировал Александра Ерофеевича угрозами о раскрытии его настоящего происхождения. Лиля, будучи в сговоре с Марковым, обещала выйти замуж за Семена Петровича при условии, что тот подарит ей слиток золота со своего прииска. Семен Петрович совершил некие махинации для извлечения слитка, понятные Маркову. Они и помогли вычислить местонахождение прииска. Ночью перед судом Семен Петрович неожиданно для всех умер от инфаркта. Айталина Ивановна, узнав, что сын вернулся, прибежала в больницу с жуткой одышкой и, заливаясь слезами, расцеловала его. С тех пор она приходила каждый день и сидела около постели сына по два часа и больше, пока врачи не просили ее идти домой.
Я был в больнице, ждал, когда проснется Марков, который вчера просил зайти. Я пришел. Он сказал мне:
— Я умру на днях, Гриша. Вот послушай, что скажу, и запомни все. Ты же и не знаешь ничего… Я ведь, — он был бледен как смерть, — все потерял, даже имя… но золото — страшная сила. Я новое купил, я себе новую жизнь купил, Гриша, на золото. Я выучился тоже за золото. Старатели говорят, что есть золотое проклятье — оно губит тех, кто вынимает его из-под земли… Я раньше был черным старателем, таким, каких в этом году пять сотен в тюрьму отправил… — Он закашлялся. — У меня ведь был прииск на Урале. В Г-ском районе. Там прошлая моя жизнь похоронена…
Он приподнялся на постели:
— Подай-ка мне вон ту сумку и ножик со стола.
Я подал. Марков вдруг вспорол подклад по шву и вынул кожаный мешочек, чем-то наполненный до половины.
— Вот это, Гриша, не тебе. Это моей матери отдай… Нет, не отдавай! Снеси куда ты сам знаешь, только все одному человеку не давай. Это золото я со своего товарища снял. А прежде убил его. От золотой лихорадки. С ума сошел, Гриша, — вдруг будто взмолился он. В глазах его стояли слезы. Уже не стесняясь вытереть их передо мной, он продолжал: — А он сказал мне, когда понял, что я задумал: «Если убьешь и возьмешь у меня с пояса золото, то проклятье на тебя. И если развяжешь, то умрешь сразу». И я струсил. Я смерти боялся… Мы вместе баланду хлебали, вместе золото мыли, он меня из всех болезней выходил, а я… его убил. — Он замолчал.
Умер Марков в ту же ночь. В мешочке, который он мне отдал, оказался пирит вперемешку с песком. То ли товарищ не отличил пирит от золота, то ли решил вот так посмеяться над своим Каином — все равно.
Через несколько месяцев на Урале нашли заброшенный прииск, достаточно хорошо разработанный. Я не помню, как так вышло, что именно меня поставили разбираться с документацией по этому делу. Я не выдержал и из любопытства поехал туда. Было странно смотреть на тот прииск взрослыми глазами. Все стало жалко, серо и грязно. Чистой была только вода в горной речушке. Хотя и та как будто обмелела. В шурфе нашли скелет мужчины. В хижине на полке, кроме прочего, стояла выцветшая фотография: двое красивых, загорелых старателей, невысокая улыбчивая блондинка, хмурый мужчина в кепке, трое измазавшихся в земле подростков и маленький я.
