Публикуем рассказ финалиста российско-итальянской литературной премии «Радуга» для молодых писателей и переводчиков.
В середине октября Сонина мама легла спать, и спала до сих пор, хотя уже опали листья и прошел первый невесомый снег. Незадолго до этого она стала часто веселиться, но Соня не была за нее рада: ведь настроение мамы вскоре менялось, она ругалась и била Соню по рукам и спине длинным кожаным ремнем, оставшимся от дедушки.
Теперь мама спала в другой квартире, а Соня жила с одной только бабушкой. По утрам бабушка уходила, а внучку запирала дома, чтобы не сбежала и «не понарассказывала там всякого». Что такого она могла рассказать, Соня не знала, но больше всего на свете боялась «тетку из опеки», которая придет и заберет ее в детский дом, а бабушку лишит всех денег и сведет в могилу.
Но сидеть в душной и грязной комнате Соне не хотелось. Переступая через горы одежды, она пробиралась в прихожую, где, подтащив к двери стул, взбиралась на него и смотрела на лестничную площадку в глазок. Если бабушкиной тележки там не было, значит, она ушла надолго. Соня давно научилась отпирать заржавелый хлипкий замок, ковыряя его заколкой.
Стоял декабрь. Соня недавно выучила названия месяцев и очень этим гордилась, поэтому она знала точно — декабрь. Девочки со двора ей объяснили, что в декабре бывает Новый год и всем детям дарят подарки. Соне никогда ничего не дарили, поэтому вначале она девочкам не поверила, но, когда ее подняли на смех, согласилась. Может быть, в этом году бабушка купит ей куклу, которую она увидела в витрине детского магазина несколько дней назад?
Соня выскользнула из подъезда и стремглав побежала прочь со двора. Резко остановилась уже в переулке, где ее ждал единственный настоящий друг — старенький остроглавый храм. Соне нравилось сидеть под его сводами и слушать, как храм разговаривает: гулким эхом отвечает на каждый шаг или — пусть даже коротенькое — слово.
Здесь Соня могла ничего не бояться. Брала книжечку с молитвами и пыталась разобрать буквы, но в слова они складывались нехотя, и Соня вздыхала. Она мечтала научиться писать, чтобы послать письмо дедушке на небо. Хоть немножечко бы выучиться! Хватило бы и одной строчки: «Дедушка, приходи завтра в наш храм, а назад я хочу, чтобы мы вместе полетели».
Сегодня в храме было непривычно много людей, и все они казались Соне удивительно похожими. Женщины в длинных белых платьях с синими полосками по краю. У них добрые глаза, от которых лучиками расходятся мелкие морщинки, и теплые улыбки. Раньше они сюда не приходили.
Когда закончилась вечерняя служба и странные женщины-птицы устремились прочь, Соня пошла за ними. Ей очень хотелось узнать, кто они и где живут. На улице девочка огляделась, обернулась вокруг себя три раза, но стайки белых женщин не смогла различить в наступивших сумерках. Но вот впереди замаячила белая фигура. Она проплыла вдалеке и свернула направо, во двор. Соня прожила в Ковенском всю жизнь, а туда никогда не заглядывала.
Двор окутан мглистым утром, сероват и угрюм. Тут и там лежат жухлые листья, припорошенные ватными хлопьями снега. Женщины в белом платье и след простыл. Соня глубоко вздохнула. Уже было собралась пойти, как обычно, к площади Восстания и послушать уличных музыкантов, но рядом зашуршали листья, и тихий голос, тоже похожий на шелест или журчание ручейка, раздался за ее спиной:
— У тебя тоже умер кто-то?
Девочка, наверное, Сонина ровесница, внимательно ее разглядывала синими, как море, которое Соня видела в книжке, глазами. Укутанная несколькими шарфами, она напоминала матрешку. Замешкавшись, Соня не сразу нашлась что ответить:
— Нет, никто не умирал. — Соня покраснела и отвела взгляд. Она редко разговаривала с чужими, а этой девочки никогда раньше в переулке не видела.
— Ты так же плечами пожала, как моя мама, когда Катечка умерла, потому что я ее карточку потеряла.
— Это я у бабушки подсмотрела. Она так делает, когда говорит о маме. А какие карточки ты потеряла? Может, у меня есть? У меня разные, я из журналов вырезаю: и с Золушкой, и со Спящей Красавицей. Тебе какие?
— Ты что? — Удивленные глаза неестественно выделялись на худеньком личике. — Совсем не знаешь про карточки? А где же ты берешь хлеб?
— Дома беру, у нас там разный. — Какая странная попалась девочка! — Когда у бабушки есть деньги, даже булка бывает. А обычно черный, простой.
— А-а-а, поняла! Твоя бабушка на хлебной фабрике работает!
Она улыбнулась, но уголки губ отказались подчиниться хозяйке и вместо того, чтобы потянуться вверх, только чуть дернулись.
— Нет, она вообще не работает. Раньше, пока мама не заснула, они вместе куда-то ходили за деньгами, но они их все на взрослую воду меняли. Я попробовала как-то, так у меня потом внутри долго огонь горел!
Девочка недоверчиво поглядела на Соню и, подойдя поближе, дотронулась пальцем до ее синего пуховика. Тут же одернула руку и задумчиво сказала:
— Какая одежда у тебя красивая… Ни у кого такой нет… Знаешь, раньше, когда еще не так хотелось кушать, я мечтала, что блокада закончится и я куплю себе красивое платье, как у принцессы. А теперь думаю — платье! Его можно было бы продать за баланду.
— Что закончится?
— Странная ты… Когда наши прорвут блокаду и прогонят злых немцев. — Девочка оборвала себя и тут же спросила: — А зовут тебя как? А в школу ты ходишь?
— Соня. Не хожу еще… Мне уже восемь будет в апреле, а бабушка говорит, что не может меня в школу записать, потому что тогда меня у нее отнимут и в приют к детям всякой швали отдадут.
— А я Лена. Я здесь рядом учусь. У нас теперь в подвале школа. Я бы пошла в приют, но маму жалко. Мы с ней теперь вдвоем. Говорят, с детским домом можно эвакуироваться, представляешь? Вот было бы хорошо! Туда, где небо чистое и хлеб всегда есть.
— А у нас чистое. А вчера совсем синее было, ясное. — Соня показала пальчиком на небо. Вчера оно отливало лазурью. Как глаза необычной девочки.
— Ты и бомб не боишься, да?
— А что это? Я бабушку боюсь. Она меня колотит за все подряд. За порванную юбку, за тарелку, которая разбилась, а это даже не я была, она сама упала. Недавно она пришла веселая, а потом почему-то стала плакать, кричала на меня. Я ей говорю: «Бабочка, миленькая, я тебя люблю!» А она кричит и кричит. Потом молоток взяла, стала за мной бегать. Я в ванной закрылась, сидела на полу и плакала. Потом глаза красные-красные были. Всю ночь там просидела, а утром бабушка и забыла.
— Ты бедная. — Лена взяла Соню за руку. — Скажи бабушке, что так нельзя, мы должны друг друга беречь, чтобы выжить.
— А я мечтаю, чтобы дедушка забрал меня на небо. Он был хороший и никогда меня не бил. У тебя есть дедушка?
— Умер осенью еще. Тогда мы непривычные еще были, а он старенький.
Снег прилетел внезапно. Еще сильнее посерело небо, и его тяжелая, тревожная тьма бросила тень на Ленино лицо. Соне показалось, что теперь на Лене маска страшной куклы с глубокими впадинами вместо глаз. Она отпрянула и, не удержавшись, рухнула в снег. Сердце бешено колотилось, Соня пятилась, стараясь не смотреть на эту ужасную девочку, которая вдруг напомнила о маме. Она всегда снилась Соне черной тенью или сломанной куклой.
— Не трогай меня! — закричала она, но Лена неподвижно стояла посредине двора и даже не пыталась протянуть Соне свою тоненькую руку.
— Прости, Соня… Я не хотела тебя обидеть! Просто я… подумала… Мне захотелось, чтобы ты принесла мне немного хлеба. Но… но я пойду.
Лена снова стала обычной девочкой. Только одежда у нее была слишком темной и поношенной, а глаза — печальными. Сквозь снег и холод она шла прочь, и время расступалось перед нею, и Петербург склонял голову, а небо, тусклое северное небо, пронизанное артериями косых проводов, становилось ниже. Соня уже чувствовала его вес на своих плечах. Она хотела убежать и не могла пошевелиться. Она хотела кричать, но только прошептала:
— Лена! Лена, ты меня прости!
И Лена обернулась и пристально посмотрела Соне прямо в глаза. Сердце Петербурга сжалось, и вода в венах-каналах замерла.
— Я принесу тебе хлеба! Завтра сюда приходи, Лена!
— Спасибо!.. Я приду! Соня! Береги себя, Соня! Ты помни, что этот год закончится и начнется сорок второй, и мы снова будем счастливы!
На следующий день растаял, словно и не было его никогда, выпавший вчера снег. Соня пришла в уже знакомый двор рядом с храмом за полчаса до полудня. Под пуховиком она прятала буханку свежего хлеба. Вечером бабушка побьет ее за украденный хлеб и назовет лгуньей и мерзавкой, но Соне все равно.
Проходит час, и второй, и третий, а Лены все нет. Соня переминается с ноги на ногу, пытаясь согреться. Неужели она забыла и уже не придет?
А у самой стены дома, справа от шлагбаума, лежит одиноко серый потертый шарфик, который обронила, уходя, Лена. Соня замечает его и забирает с собой, чтобы отдать Лене при встрече — ведь с этого дня она будет приходить в этот двор каждый день, пока не вырастет или не окажется в детском доме.
В квартире на третьем этаже, несмотря на мороз, настежь открыто окно. Шестилетний курносый Ваня, который обязательно должен поступить в школу при консерватории, играет на скрипке. А за его спиной грозно отбивает такт метроном, и стук его отражается от стен и летит вдаль. Лена больше не придет.
Перевод на итальянский язык Элизабетты Базиле
