Сочи. После Диксона
Глеб умер всего полгода назад, но Ада все равно ждала его звонка. Она заканчивала рисовать красные цветы в черных волосах своего аватара и лениво размышляла, нужно ли наложить настоящий грим. Не размоет ли его ноябрьским сочинским дождем, который обязательно зарядит именно сегодня?
В этот момент Глеб ей все-таки позвонил. Ада улыбнулась.
— Дана, прими вызов, — скомандовала она помощнику. И надела маску, покрытую синими узорами.
Глеб любил расписывать VR-маски. Они получались то надменно-венецианскими, с золотыми губами-бантиками, то дикими африканскими личинами, то шаманскими лицами-обманками. Всю коллекцию он завещал Аде, и она исправно ими пользовалась. Потому что когда кто-то носит расписанные тобою лица — это тоже бессмертие.
Конвент зажегся стартовой белой заставкой, потом мигнул и наполнился образами — Глеб позвал ее в виртуальный слепок одного из своих любимых баров. Сам он стоял у музыкального автомата и мурлыкал про ресницы в губной помаде.
— Привет! — широко улыбнулась ему Ада. — Ты пойдешь на праздник?
— Если позовешь, — сказал ей Глеб.
Глеб обернулся. Он улыбался.
— Это моя первая осень после окончания контракта, и я не собираюсь упускать ни одного теплого вечера. Я пойду запивать текилу ромом и плясать на набережной, — мечтательно прошептала Ада. — Море сейчас холодное, но, может, я возьму с собой гидрокостюм и успею искупаться. Я дорисую виртуальный венок из вот таких огромных бордовых роз в золотых брызгах, а в настоящие волосы заплету фиалки и бархатцы. Я нарисую аватару лицо Калаверы Катрины…
— Когда я был жив, ты казалась серьезнее, — неожиданно строго сказал Глеб.
Ада вскинула брови. Потом опустила взгляд. Ее аватар был синхронизирован с реальным обликом, и сейчас она стояла посреди бара в зеленой футболке, едва прикрывающей колени, и пестром длинном кардигане. С растянутого ворота свисали очки в пластиковой оправе.
— А мне надоело быть серьезной, — в тон ему ответила Ада. — Помнишь остров Белый? А Новый Диксон? Я слишком долго была серьезной, Глеб. Я семьдесят лет очень серьезно все анализировала, писала очень серьезные отчеты, а потом очень серьезно думала, что написала не так. Больше не хочу.
— Я не помню Новый Диксон, — поморщился Глеб. — Кажется, мне там было плохо. А, нет, я помню, как у тебя кот болел. Кстати, он еще живой?
— Болт? Конечно, живой. Когда я уходила, он дрых на подоконнике. Кстати, оказалось, что он вовсе не злой. Просто ему было холодно.
— На Новом Диксоне всем было холодно, — занудно уточнил Глеб.
— А говоришь — не помнишь. Слушай, я не хочу говорить о Новом Диксоне. Я хочу дорисовать венок, сделать укладку и макияж, а потом пойти танцевать на набережную. Ты ведь пойдешь со мной?..
— Конечно, — все так же серьезно, будто это самая важная вещь на свете, ответил Глеб. — Конечно, я пойду танцевать с тобой, Ада.
Екатеринбург. До Диксона
Ада не стала спускаться по мраморным ступеням университета — скатилась по перилам, размахивая над головой плетеной сумкой. Чуть не сбила обиженно зажужжавшего снимающего лабора и вместо извинений показала мигающей красной линзе язык.
— Ведите себя прилично, госпожа геолог, — осадила ее Вика.
У Вики в рюкзаке лежал диплом зоолога, три бутылки сидра, разбитый смартфон, бутерброды с сыром, завернутые в мятые салфетки, и любовный роман, настоящая бумажная книга. В настоящей бумажной книге — настоящие бумажные шпаргалки.
— Мы экзамены сдали! Я никогда, никогда не буду вести себя прилично! — пообещала Ада. — Я сейчас поеду в лес и там буду вести себя просто безобразно!
— В лесу комары. Поехали на набережную, как собирались, — поморщилась рассудительная Вика.
— Не хочу на берег! Тебе на практике не надоело?
В дипломе Ады было написано, что она теперь морской геолог. Она любила море и собиралась исследовать океанские газогидраты — Ада была уверена в потенциале исследований, нужно только собрать лабора, способного работать на предельной глубине. У нее уже были чертежи и грант на тестирование. Сумма небольшая, хватит на пару недель на захудалой исследовательской платформе, старом маяке в Северном Ледовитом океане. Ада и этому была рада.
Но на последней практике Ада от моря устала. Они с Викой два месяца провели на плавучей станции, цепляя датчики к тюленям и бросая в воду похожих на сороконожек лаборов, которые должны были собирать образцы донных отложений. Хотя было забавно ругаться с Викой, когда лаборов Ады глотали рыбы. Ада злилась и обещала выстрелить самонаводящимся дротиком с транквилизатором в следующую тварь, которая сожрет ее оборудование. Вика шипела, что, если она распугает зверушек, за которыми ей, Вике, положено следить, она выстрелит дротиком в Аду. Они чуть не подрались, но к счастью для рыб, тюленей и Вики, с пятой попытки Аде удалось увести лабора от голодных морских обитателей.
— Надоело, — призналась Вика. — Может, тогда к мальчикам на концерт? В консерватории сегодня экзамены сдали. Обещали рвать аккордеоны и бить о сцену балалайки.
Ада молча посмотрела на Вику. Сморщила нос, нахмурилась. А потом расхохоталась.
Ей было весело и легко. И на самом деле совершенно все равно, куда идти — на набережную, в снятый одногруппниками домик на лесной базе отдыха или на концерт к мальчишкам. Потому что Ада была очень молода, очень счастлива и чувствовала себя бессмертной.
Они с Викой сидели у мраморного фонтана во дворе университета, пили медово-шипящий яблочный сидр, закусывали его бутербродами с российским сыром и крошили воробьям корки. Ада физически ощущала жизнь, которая была у нее впереди, и эта жизнь казалась ей бесконечно длинной. Как эта летняя ночь, в которую они с Викой успеют на концерт, на набережную и даже на базу отдыха, на берег зеленого лесного озера, где встретят рассвет.
Через месяц, когда Ада заканчивала тестирование на исследовательской платформе, ей пришло письмо. Чтобы получить его, Аде пришлось прожимать десяток соглашений на планшете лабора-доставщика и каждый подтверждать биометрическим отпечатком.
Ада работала на станции Диксона. Ее не пугал холод, завораживал Северный Ледовитый океан и то, что скрывалось под черной водой. Но еще больше, как оказалось, ее завораживала холодная северная тишина. Когда глаза, привыкшие к суетливому южному многоцветию, стали различать все оттенки зеленого — от глубокой зелени воды до серо-зеленых переливов мха. Когда смолк грай человеческих голосов, шуршания электромобилей, визга оставшихся бензиновых машин, пения птиц, грохота музыки, Ада вдруг поняла, что уже нашла место, где хотела бы остаться. В тишине она смогла заглянуть и в глубину океана, и в собственный разум.
Об этом она сказала на обязательной еженедельной онлайн-консультации с психологом. Компания, где она работала, заботилась о молодых специалистах. Если у кого-то начинались психозы, панические атаки или хотя бы повышалась тревожность, об этом сразу следовало сообщать по условиям контракта. Ада, еще недавно считавшая, что она шумная, взбалмошная и нервная, вдруг обнаружила, что раньше у нее просто не было времени остановиться. Об этом она тоже сообщила психологу, и уже через три дня пришло настоящее бумажное письмо.
Серый конверт из плотной гофрированной бумаги, снежно-белый и гладкий лист внутри. Ада перечитала его восемь раз. Заперла письмо в прикроватной тумбочке и ушла в наблюдательную вышку смотреть на волны и думать, как страшно изменился мир и как продолжает меняться на ее глазах. Думать о том, что тысячелетиями эти волны вылизывали этот берег и еще полчаса назад слово «тысячелетия» было огромным, как океан. А теперь вдруг съежилось до нескольких каллиграфических строчек на старомодном бумажном носителе.
Ада знала, что медики победили рак. Десять лет назад заболел отец, который никогда не ходил в больницы и предпочитал лечиться водкой с медом и нелегально перекупленными старыми антибиотиками. Поэтому Ада посмотрела результаты анализов, отнесла их знакомой с кафедры биохимии, чтобы убедиться, что на синих бланках расписан приговор. Но отца спасли. Тогда она не задумывалась о последствиях, только радовалась.
А сейчас несбывшийся приговор отца вернулся обещанием чуда.
Ей предлагали участие в экспериментальной программе по продлению жизни — «тестирование технологии обратимого старения». На листе было отпечатано несколько QR-кодов, ведущих на закрытые страницы с исследованиями.
Сначала Ада убедилась, что на ней не собираются ставить эксперименты — технология была открыта еще двадцать лет назад, в 2018 году, и никто из участников засекреченной программы до сих пор не умер, не заболел и не родил больных детей. На фертильности, как было указанно отдельно, процедуры так же не отражались.
Затем Ада еще раз перечитала условия. В контракте, приложенном к письму, с умиротворяющим цинизмом перечислялись ее обязанности. Она обязуется в течение семидесяти лет жить на тестовых площадках, предназначенных для будущего заселения. Ада хорошо понимала, что это значит. Во время учебы она успела съездить на Белый — искусственный остров, собранный из спрессованного мусора. Сейчас он был малопригоден для жизни. Там построили несколько тестовых модульных домов с усиленными трубочными каркасами и провели базовые коммуникации. Дома строили не выше двадцати этажей, чтобы максимально заселить площади, но не подвергать опасности людей. Экскурсия Аду удивила. В последнее десятилетие демографическая ситуация была благоприятной, но не настолько, чтобы заселять мусорные острова, сажая людей друг другу на головы. Теперь она держала в руках ответ: если биотехники все-таки открыли способ продлевать жизнь на неназванный в исследованиях срок, значит, проблему перенаселения нужно было решать уже сейчас. Прежде, чем внедрять подобную технологию, требовалось решить, что делать с теми, кто ею воспользуется.
Так же было понятно, почему письмо пришло ей, — причина виднелась в мягком шантаже формулировок. Для программы нужны люди, имеющие прикладные научные специальности, при этом достаточно молодые и способные жить в условиях пониженного комфорта и длительной изоляции. «Безусловно, вы можете пройти процедуры в порядке общей очереди на платной основе, когда технология будет допущена в общий доступ, но результаты показали снижение эффективности при воздействии на пожилых людей».
Итак, она может понадеяться, что сможет накопить достаточную для омоложения сумму в старости и что «обратимое старение» будет действительно эффективно, если старение уже состоялось. Или записаться в программу сейчас. Семьдесят лет жить на территориях, предназначенных для освоения, писать отчеты, указывать, что требуется для комфортной жизни, и заниматься собственными исследованиями. Обещали, что каждая локация будет связанна с океаном или морем. А после выйти на пенсию и получать доступ к процедурам омоложения, как было сказано в письме, «пожизненно».
«Технология не исключает возможности насильственной смерти, гибели от болезней и иных естественных причин, кроме указанных ниже, а также несчастных случаев. Единственная гарантия — обращение процессов старения».
Ада посмотрела на замерзшую зеленую воду, которая качалась под мутным стеклом крытой площадки маяка.
Представила семьдесят лет, которые раньше казались максимальным сроком отведенной ей жизни. Семьдесят лет на островах из мусора, в экспериментальных подводных городах. Пока под водой строили только очень дорогие отели, но удешевление технологии — вопрос времени. В поселениях на границах тающих ледников. Палящее солнце, обжигающий холод, пустоту, тишину, темноту и одиночество. Новые болезни и новые психозы, которые обязательно появятся в таких условиях. И хорошо, если она не станет нулевым пациентом какой-нибудь эпидемии, когда вытащит со дна океана не ту пробу, или когда ледники, у которых она, возможно, будет жить, начнут таять.
А еще Ада представила мир, в котором люди не будут стареть. Города на новых островах, подводные города и города во льдах, которые она, Ада, поможет сделать пригодными для жизни. Технология уже существует. Потребность в новых территориях уже есть, пусть большинство людей еще не знают об этом. Все уже случилось. И Ада может остаться в стороне или получить роль в еще ненаписанной истории.
Она закрыла глаза, и погасла холодная зеленая вода, стерлось с кончиков пальцев воспоминание о касании гладкой мелованной бумаги, замерли мечущиеся мысли. Осталось только шипяще-медовое чувство долгой, почти бесконечной жизни, которая ждала впереди. Ада знала, что правильным будет отказаться.
Но был рассвет на берегу лесного озера, был сидр у мраморного фонтана, тюлени, глотающие лаборов рыбы, смеющаяся Вика и стеклярус на платье. Были духи на газовом шарфе, который Ада намотала поверх декольте, чтобы выйти на сцену и получить диплом. Была красная корка этого диплома, были чертежи лаборов и океанские газогидраты, ценность которых еще нужно было доказать. И много-много времени, которое нужно было Аде, чтобы собирать лаборов и посылать их на дно. Чтобы пить сидр у фонтана, пробовать духи и носить платья, чтобы однажды встретить рассвет у лесного озера не с Викой, а с человеком, имени которого Ада еще не знала. Но знала точно, что у него будут умные и немного печальные глаза. И когда Ада однажды возьмет его за руку и ответит что-то очень важное на какой-то очень важный вопрос, глаза у него на миг сделаются совсем глупыми и ошалелыми. Знала, что этот миг настанет и что на него тоже нужно время. Что у нее родятся дети, для которых мир, где старение обратимо, будет привычным. И Ада сможет гордиться тем, что помогла его построить. Что много-много будет очень важных мгновений в ее жизни, и чем дольше эта жизнь будет, тем больше моментов она соберет.
И что она очень-очень этого хочет.
Больше всего на свете хочет этого.
Диксон
Новый Диксон нравился Аде чуть больше, чем Белый остров, потому что Новый Диксон прижимался к нетающим ледникам, а Белый остров был просто гигантской кучей спрессованного мусора в Тихом океане.
На Белом острове Ада жила десять лет назад. На шестнадцатом этаже модульного дома с усиленным трубочным каркасом, который она называла домиком из птичьих костей. Из окна видела покрытые устойчивым дерном зеленые лужайки, искусственные кипарисы, которые, как утверждали ученые, ничем не отличаются от живых. Но они отличались, потому что на самом-то деле были мертвыми, и это почему-то сразу чувствовалось. Ада так и писала во всех отчетах — «искусственные деревья угнетают сильнее, чем отсутствие деревьев». Когда она уезжала, вместо кипарисов посадили живые цветы.
Океан из окна Ада не видела, но всегда ощущала его близкое присутствие. На огромном, почти пустом острове океан пропускал воду через опреснители и лился из кранов, проникал неизбывным шумом прибоя в сны и висел в воздухе густой йодистой взвесью.
На самом деле Ада любила Белый — за пустоту, которая многим казалась тревожной, за тени искусственных кипарисов, расчертившие желтые тротуары, и, конечно, за океан и пробы со дна, которые доставляли улучшенные лаборы. А еще любила за то, что вскоре после того, как она послала отчет, остров начали заселять люди, которые не столкнутся с гипертиреозом, которые не будут тестировать новые солнечные фильтры и у которых не будут выпадать волосы и зубы от плохо опресненной воды. Она вставила зубы, вылечила волосы, все солнечные и химические ожоги, пропила за десять лет на Белом не меньше двадцати универсальных комплексов БАДов и попросила, чтобы в следующий раз ее отправили куда-нибудь, где не будет столько солнца. И хорошо бы туда, где исправны опреснители.
Так она оказалась на Новом Диксоне и целый год мучительно переживала адаптацию к недостатку солнца, пытаясь заменить его прописанными соляриями и жидким, анисово-приторным витамином D. Но через год, когда психологическое состояние стабилизировалось, она полюбила и Новый Диксон. Она любила каждое поначалу непригодное для жизни место, где ей приходилось жить.
У нее в Новом Диксоне был антикварный проигрыватель, четыре телеэкрана — по одному на комнату и один на потолке в ванной, еженедельная поставка лекарств, толстый черный кот Болт — злой, но ленивый, поэтому его можно было иногда гладить. Еще набор из восьми сковородок с устойчивым к царапинам покрытием и расширенная подписка на виды из окна. Никаких окон, конечно, не было — в Новом Диксоне для лишних дырок в стенах слишком холодно. Но кому нужны настоящие окна, когда есть проекторы с подпиской, которая покажет любой пейзаж, включит соответствующий звук и распылит подходящий ароматизатор? Сейчас фальшивые окна Ады смотрели на кинофестиваль в реконструированном сетью Нью-Йорке 1952 года. Поэтому в комнате пахло попкорном с перегретым маслом, дешевыми духами и сигаретным дымом. Даже тюлевые занавески на экранах развевались и подсвечивались.
Кому вообще нужно что-то, кроме трехкомнатного коттеджа в Новом Диксоне, проигрывателя, кота и витаминов в бесконечных разноцветных банках? Кроме ледяной воды, почти дописанного анализа газогидратов, в ценности которых никто уже не сомневался? Конец исследований Ады почти совпал с окончанием ее контракта, и она была довольна. У нее были все необходимые пробы, составлены температурные таблицы. Все залежи метана отмечены на картах. Ада говорила себе, что нужно будет вернуться сюда и понаблюдать, как реагируют глубоководные газогидраты на изменения температуры придонной воды. Вода теплела, зона стабильности метангидратов стремительно сокращалась. Но Ада чувствовала, что эта история уже не ее. У нее должна была появиться какая-то другая цель, потому что слишком многое изменилось. В последние годы она гораздо тщательнее писала отчеты об опреснителях, чем о метане.
В комнате было темно, только светились распахнутые окна и шуршали далекие голоса людей, которые никогда не жили и не ходили на кинофестиваль. Да и кинофестиваля в том году такого не было, был Каннский, но на него смотреть было неинтересно. Ада хотела, чтобы весь город бесплатно ходил в кинотеатры, чтобы люди сидели в креслах, на подлокотниках, на полу и в проходах. Курили, целовались, много смеялись и ели попкорн. Она так Дане и сказала, и Дана сгенерировала. Третий день люди смотрели Орсона Уэллса, Эриха Энгеля и Анри Шторка, и Ада третий день смотрела на них.
Можно надеть маску и выйти в сеть — но тогда станет видно, что эмоции людей записаны или доделаны искином. Натянутые на белые пустые каркасы аватаров лица, зацикленные выражения, зависающие улыбки. Нет, Ада любила гулять в сети — да все любили, как иначе. Но некоторые иллюзии лучше было поддерживать на расстоянии, а на некоторые вещи смотреть только из окон.
Об этих фантазиях она тоже писала в отчетах. Такая у нее была работа — говорить о том, о чем говорить не принято, жить там, где жить нельзя. Чтобы другим не пришлось говорить, чтобы не пришлось чувствовать то, что чувствует она, вставлять зубы, глотать таблетки и страдать, что реальность за окнами ненастоящая. Она была третьим «поколением» переселенцев — прошлые, прожившие на Диксоне по десять лет, оставили ей работающие опреснители, протестированные наборы лекарств и множество памяток. Ей оставалось их дополнять. И дополнений хватало.
Недавно снова заговорили о худшем кошмаре ее молодости — освоении Марса. Там уже начали строить какой-то купол, но Ада смотрела эфиры с этих проектов со смесью жалостливой брезгливости и ностальгии. Она за свои девяносто два года видела три таких купола, и если бы журналисты разрешили своим лаборам снимать чуть левее стройки, стали бы видны скелеты их каркасов, покрытые красными пятнами пыли. Будто забрызганные свежей кровью старые кости.
Ада не любила смотреть эти эфиры. Но все равно смотрела, потому что однажды купол построят, и на один сбывшийся кошмар у Ады станет больше. Только вот он для других сбудется. Здесь, на границе между стремительно тающими ледниками и нетронутой потеплением мерзлотой, даже кошмарам ее не найти. Не просочиться через трансляторы и экраны, не пролиться в закрытые герметичные двери.
Новый Диксон закрывал ее семидесятилетний контракт. Семьдесят лет назад, в двадцать два года, Ада получила письмо. С тех пор ее лицо изменилось — не могло не измениться, — но так и не стало лицом девяностолетней старухи. Как ей и обещали. Она чувствовала себя на тридцать, может, на тридцать пять лет. Ее лицо было «лицом нового возраста» — время все равно оставляло на нем отпечатки. Все пережитые болезни, косметологические и пластические вмешательства, смены рационов и условий жизни раз в десять лет, весь пережитый опыт намертво фиксировались в чертах. Но теперь время писало на лице не морщинами и пигментными пятнами — поджатыми губами, изменяющимся овалом лица, мимическими отпечатками, изменением цвета кожи и волос, длины ресниц и формы бровей.
…А пожалуй, фестиваль ей надоел, нужно попросить что-нибудь другое. Ярмарку в викторианском Лондоне или масленичные гуляния в царской Москве. Или День Мертвых в Мексике.
Еще лучше ей наконец-то заняться чем-нибудь полезным. Болта третий день рвало сублимированным кормом, а Дана отказывалась выдать рецепт или направление на онлайн-консультацию к ветеринару — просто советовала сменить корм и добавляла в заказ другую марку. Но Болта продолжало рвать, и это мешало счастью — кота было жалко. К тому же он был склонен к драме, поэтому болел всегда демонстративно и со вкусом.
— Ты живой, скотина? — на всякий случай спросила она у горящих зеленью глаз под шкафом.
Кот, обрадованный вниманием, вальяжно вышел в центр комнаты и улегся рядом с полной миской в трагической позе.
— Я тебе корм из криля заказываю, а сама водоросли ем, — упрекнула его Ада. — Дана говорит, ты симулянт.
Болт прищурил глаза и прохрипел что-то жалостливо-матерное.
— Заведу вместо тебя лабора, мне давно предлагают, — пригрозила она. — Не линяет, не болеет, не дохнет и главное — не гадит.
Кот смотрел на нее как на ничтожество, и его было ужасно жалко.
Ада понятия не имела, чем лечить котов. Может, Глеб знает? Точно, Глеб ведь до сих пор с придыханием говорит слово «доставать». Он ей поможет.
— Аве, Дана. Напиши Глебу, что я сейчас приду, и открой тоннель.
— Глеб умер три часа назад, — равнодушно плюнул динамик. — Курьер просил уточнить, будут ли дополнения к продовольственному заказу? Лабора отправят через два часа.
Ада молча смотрела, как за окном девчонка в красном платье падает в мраморный фонтан.
Падает и смеется.
Диксон.
Свет в пустой квартире не горел. Лаборы-санитары забрали Глеба, а ей никто не написал. За столько лет помощники так и не стали этичнее — они равнодушно сообщали о смерти, забывали известить друзей, но никогда не забывали вовремя убирать мертвецов. Ведь труп — это антисанитария, которой Дана не терпела. А мертвый друг — это всего лишь повод еще раз пройти программу психологической реабилитации. У Ады купонов на эту несчастную реабилитацию было столько, что она делала из них цветы, журавликов и бумажных котят. Самых симпатичных уродцев дарила Глебу, остальных сжигала в пепельнице. Он усмехался в усы, но всегда ставил фигурки на камин. Камин, конечно, тоже был экраном с обогревателем и встроенным ароматизатором.
Сейчас камин был выключен, а исписанные синими слоганами лотосы все так же алели на полке. Удивительно, сколько всего пережил бумажный мусор. Давно реклама перешла в сеть, все пространство дополненной реальности было расчерчено под баннеры и анимации, но курьеры продолжали совать в заказы купоны и листовки. Вот что по-настоящему бессмертно — флаеры.
Ада не понимала, зачем пришла. Глеб был старше почти на сорок лет, он записался в программу освоения перед настоящей пенсией. Раньше Аду такие люди немного пугали — обретенное долголетие не возвращало лицу прежние черты. Кожа хранила память о заломах и трещинах, овал лица терял четкость, пигментные пятна не исчезали бесследно. Конечно, Глеб сделал несколько пластических операций и проходил положенные косметические процедуры, но что-то всегда выдавало его когда-то наступившую старость. У Глеба были темные волосы и молодые глаза, но взгляд стал совсем не таким, как на бумажных фотографиях в его альбоме.
Последние годы он чем-то болел. И если Дана его не эвакуировала и не изолировала, значит, болел он не какой-нибудь дрянью, оттаявшей вместе с ледниками. Ада не спрашивала, почему он отказывается лечиться, — годы научили ее не лезть в чужую жизнь. Хватало своей. Просто иногда она ходила к нему пить чай и смотреть старые фильмы — «Терминатора», «Титаник» и «Матрицу», «Таксиста» и «Солярис». Новые, в дополненной сети, тоже иногда смотрели — «Цветы для бесцветных», «Туманы-туманы» и «Бог с тысячей глаз». Глеб писал монографии по творчеству слишком давно мертвых поэтов, и Ада была уверена, что слова, в которые он погружается, — тоже океан. Только у него не было лабора, который мог принести ответ.
Они ходили на берег встречать рассветы, и глаза Глеба — умные и немного печальные — иногда становились глупыми и ошалелыми, хотя ничего важного он не говорил и за руку ее не брал, но Ада и не ждала.
А теперь Глеб умер, и ей некому стало дарить бумажные цветы.
Ада поджала губы и открыла дверцу старомодного серванта. На стеклянных полках были разложены разноцветные очки, которые Глеб коллекционировал. Взяла огромные, ярко-желтые — копию очков Дюка из «Страха и ненависти в Лас-Вегасе». Надела и улыбнулась, потому что мир вмиг стал золотистым и лимонным.
— Аве, Дана! Включи на повтор «Желтую субмарину», — потребовала Ада. Легла на толстый ковер, сплетенный из пестрых тряпок, и уставилась в потолок. — Мы все живем в нашей желтой субмарине. В нашей субмарине…
Она давно никого не хоронила. Ада так далеко сбежала от людей, все сделала, чтобы сбежать от смерти — но смерть нашла ее даже здесь, на древней спящей земле.
Часто ли Глеб надевал эти очки? Смотрит ли она сейчас его глазами?
Ада знала, что будет скучать. Она уже скучала, но тосковать по Глебу не выходило — может, она еще не осознала, что его больше нет. Может, она забыла, как тосковать по ушедшим.
— Мы все живем… в субмарине… — прошептала Ада.
В комнате пахло колючим холодным одеколоном, терпким чаем, сигаретным дымом.
Мы плыли навстречу солнцу, пока не нашли зеленое море.
Сочи. После Диксона
Ада закончила краситься и с удовольствием оглядела себя в зеркале. Хорошо легли блестящие зеленые тени. С годами красная помада шла ей только больше. И жемчуг теперь подчеркивал белизну кожи и глубину темных глаз, а не старил, как раньше. В холодильнике остывали хрустальные рюмки, погруженные ободками в соль.
Сегодня хороший день. Сегодня хороший праздник — День Мертвых, один из тех дней, когда люди показывают, что вовсе не верят в смерть. Ни один народ на самом деле не верил. Неверие праздновали в России в Пасху Мертвых, в Гай Джатру в Непале, в Чусок в Корее, в Питру Пакша в Индии. Во всех уголках мира, во все века, в разные дни, но с одной целью вспоминали тех, кто ушел. Передавали за грань сладости, молоко, цветы и зерно, зажигали свечи и так побеждали смерть.
С появлением сети границы размылись, осталось только общее на всех неверие. И то, что на темной набережной в Сочи, в прохладный и влажный ноябрь, отмечали мексиканский День Мертвых, казалось Аде естественным. Просто оказалось, что в Мексике не верили в смерть громче и ярче всех. Потом мода пройдет, атрибуты сменятся — так случалось каждый раз. А неверие останется, и это было славно.
Ада переключила зеркало в виртуальный режим. Теперь на нее смотрел ее загримированный аватар, которому были не страшны ни ноябрьские дожди, ни выпавшие из прически шпильки.
Она чувствовала приближение чего-то очень важного. Страшного, как космическая чернота. Сладкого и холодного, как клубничное мороженое.
Глеб позвал ее танцевать. Глеб, который помнил о холоде, музыке, которую любил, и о коте Ады. И она обязательно придет. И может, она поймет что-то очень важное, медово-шипящее, подступающее к горлу.
Ада ни с кем об этом не говорила, но на самом деле она очень устала. Она писала об этом во всех отчетах и знала, что на их основе и на основе других отчетов участников программы психологи и психиатры уже пишут монографии и проводят исследования, которые пока что ни к чему не приводят. Однажды обязательно приведут, но Ада устала сейчас.
Месяц назад Ада разговаривала в сети со своим цифровым слепком, который сделала перед тем, как записаться в программу. Когда-то она пришла в центр психологического сохранения и долго-долго отвечала на вопросы Даны, которая тогда еще была неуклюжим искином.
Любимое стихотворение? Прочтите на память четыре строчки.
Любимый фильм? Какой персонаж запомнился лучше?
Имена родителей. Вы были ближе с матерью или отцом?
Постельное белье: цветное или белое?
Любимый парфюм?
Худшее блюдо на свете?
Чай или кофе?
Худшее воспоминание.
Лучшее воспоминание.
На верхушке елки звезда или шпиль?
Как быстро засыпаете?
Красили ли когда-нибудь волосы? Почему?
Собаки или кошки. Почему?
Ада тогда вышла из центра раздраженной и долго избегала конвента, куда ей загрузили получившийся аватар. Она состоит не из цвета простыней, и какое значение имеет верхушка елки? Правда, вопросов было больше двух тысяч, но самые глупые и повторяющиеся запомнились лучше всего. Потом она еще сдала данные для биометрики и прошла полное сканирование. И когда ей понадобилось поговорить с собой — со смертной, молодой, так близко стоящей ко всему, что было медовым и шипящим, — ей не понравился этот разговор.
Ада не нашла между собой и девушкой в сетевом конвенте ничего общего. Они выглядели по-разному. У них был разный цвет глаз и волос, разная форма ногтей. Они говорили по-разному и по-разному отвечали на вопросы о парфюме, собаках и постельном белье, а ведь психологи из центра сохранения почему-то именно эту чушь считали важной.
Под конец эта малолетняя паршивка, которой Ада когда-то была, задала самый мерзкий вопрос, выловив, словно лабор-исследователь, из глубин ее — их общих — страхов самый холодный и черный.
Ада тогда отключила конвент, сняла маску и долго сидела на берегу, гладя свернувшегося на песке кота.
«Я — это настоящая ты. А вдруг физическое бессмертие ничего не значит? Ведь я умерла, превратившись в тебя. А ты умрешь, превратившись в себя через семьдесят лет».
Она перестала быть собой. Поэтому ей так нравилось густо красить лицо, носить жемчуг, который она никогда не любила, и рисовать черепа на лицах своих аватаров: нарисовав чужое лицо поверх собственного, легче забыть, что собственное тоже стало чужим.
Продолжительность жизни росла постепенно, и только теперь вдруг растянулась на такой долгий срок, что это стали звать бессмертием. Уставший Глеб, мир которого лимонно-желтые очки перестали делать солнечным и золотым, решил, что не хочет этого. А она хочет? Будущее все еще было медовым, но перестало быть шипящим. Теперь мед становился приторным и вязким.
Ада боялась. Раньше пугало, что времени не хватит, а теперь боялась, что времени станет слишком много и она в нем захлебнется. Что ей придется пережить еще много-много смертей-без-смерти.
Разум может вынести несколько этапов взросления. Старение, потому что оно естественно. Но у всего есть предел.
Она почти не помнила Вику. Помнила фонтан и сидр, а лица Вики не помнила. Воспоминания о детстве сначала стали вязкими, бесформенными, потом высохли до реперных точек, а затем распались совсем. Ада плохо помнила, почему когда-то решила заниматься геологией. Перебирая старые фотографии, снятые со случайно найденного в ящике стола смартфона, она с удивлением вспомнила, что когда-то умела играть на гитаре.
Психологи говорили, что объем человеческой памяти ограничен. Что новые воспоминания у тех, кто проходит процедуры обратного старения, пишутся поверх старых, как на кассетах. Ада не знала, что такое кассеты. Не помнила.
Через семьдесят лет она-нынешняя умрет. Память запишет поверх нее новую Аду.
Аватар в зеркале улыбался зашитыми белым губами. В черных волосах аватара горели бордовые розы в золотых брызгах, сахарные черепа в синих узорах и один красный лотос из рекламного флаера.
Над набережной висела туча светящихся разноцветными огнями лаборов, бросающих блики на белый мрамор и черные волны моря. С сонных деревьев свисали извивающиеся золотые нити гирлянд, а в воздухе пахло тающим воском, жженым сахаром и алыми яблоками в карамели. Ада брела вдоль перил, прислушиваясь к стуку своих каблуков, каждый третий шаг почему-то превращался в скрип. Кончиком пальца она стучала по перилам, зная, что в сети она зажигает по пути цепочку огоньков. В другой руке она сжимала черную маску старой модели — одну из тех, что расписывал Глеб. У этой маски было улыбающееся лицо Калаверы Катарины — мертвое лицо в алых цветах. Наконец Ада надела маску. И набережная мигнула, оплыла, как воск. А потом деревья стали такими высокими, что почти закрыли небо, но в прорехах густых крон все равно было видно густо забрызганное нарисованными звездами небо. Тонкие гирлянды превратились в светящееся кружево, оплетающее стволы, а по белому мрамору набережной потекли кровавые струйки узоров.
Глеб стоял прямо перед ней. Молодой, со взглядом человека, который никогда не знал, что такое старость. Он взял ее за руку, и оплаченная тактильная модификация позволила Аде почувствовать это прикосновение. В наушниках Дейв Гаан пел про женщину, которая веселится, чтобы жить дальше.
— Я зажгла тебе свечки.
— А я нашел палатку с пуншем. Я бы оплатил тебе, но у меня несентиментальные дети, они не оставили токенов на расходы папиному аватару, — усмехнулся Глеб.
Ада улыбнулась ему. На аватаре Глеба не было грима, только в нагрудном кармане джинсовой рубашки виднелся красный лотос с синими слоганами и золотистой лампочкой в центре.
— Я пришла сюда танцевать и быть счастливой. А ты обещал со мной сплясать, — ответила она и отбросила за спину прядь завитых волос.
И они сплясали. Под Depeche Mode и какую-то новую мелодию, оскорбительно простую, но обжигающе-звонкую. Потом выпили — Ада настоящего рома, а Глеб нарисованного сетью, но будто пьянящего не хуже. И текилы с просоленным лаймом и красным перцем. Танцевали под синтезированную сетью музыку, но танец был живой, а значит, и музыка на что-то годилась. Танцевали под обработку каких-то совсем уж старых исполнителей и один раз под что-то, что Глеб назвал адаптацией Шнитке, но Ада ему не поверила. В один момент она выбросила туфли, и ее больше не волновало, скрипят или стучат ее каблуки. Мрамор набережной был теплым, песок пляжа прохладным, а прибой — пенящимся и шипящим.
В наушнике кто-то плакал о луче солнца золотого. Они с Глебом уже не танцевали, просто стояли обнявшись, покачивались и синхронно вздрагивали на «солнце взойдет».
И солнце взошло.
— Ну, давай, — вдруг сказал Глеб.
— Что?
— Я знаю, о чем ты пишешь в отчетах, Ада. У двойников мертвых есть свои привилегии, — сказал он, и на миг его взгляд стал взглядом человека, который пережил старость. — Знаешь, почему умер Глеб?
Горизонт разрезало алым рассветным сиянием. В реальном мире ночь тоже подошла к концу.
— Он не болел. Он прошел процедуру обратного бессмертия. Решил, что там, в тишине, во льдах хорошее место, чтобы сделать выбор. Он считал, что по-настоящему бессмертным человек становится, остановив свои психологические перерождения в тот момент, когда окончательно потеряет себя. Стать бессмертным — значит навсегда остаться собой.
Ада больше на него не смотрела. Она стояла, опустив руки и выключив музыку. Смотрела в живой рассвет, слушала прибой и пыталась найти правильные слова, которые окончательно запечатают ответ, который она сегодня нашла.
В смерть легко не верить, когда знаешь, что она наступит неизбежно. Труднее не верить, когда неизбежности не стало.
Но сейчас она не верила. Неверие было страшное, как космическая чернота. Сладкое и холодное, как клубничное мороженое.
Оказалось, что сейчас у нее есть не больше, чем было семьдесят лет назад. Но она изменилась. И ее цель, и ее неверие изменились тоже.
— Я всю жизнь искала в бессмертии изъяны, чтобы их исправить, а оказалось, что никакого бессмертия вовсе нет, — мы просто изобрели новую смерть. И знаешь что? Я найду и в ней изъян. Найду и исправлю.
У нее есть время, призрак безумия, надежда, что безумие не наступит, долька соленого лайма на салфетке и рассвет, который падает в черноту морских волн.
Падает. И смеется.
