Итак, к концу третьей недели неугасающей бессонницы стало ясно, что мне мешают спать уши. Не какие-то абстрактные уши, волею судеб оказавшиеся в моей постели, а мои собственные, родные, ничем не примечательные уши, параллельно прикрепленные по обе стороны моей же головы. Те же уши, что больше тридцати лет никак себя не проявляли, три недели назад в порыве то ли подросткового бунта, то ли кризиса среднего возраста решили выгибаться, скручиваться, складываться пополам и вставать на мостик всякий раз, как касаются подушки. Уши меня настолько раздражали, что я не могла не только спать, но и работать, то есть писать.
Беглое нерандомизированное полуслепое исследование, невольными участниками которого стали родственники разной степени близости, друзья разной степени адекватности, приятели и шапочные знакомые, показало, что (я записала):
когда коту делать нечего, он яйца лижет;
мешают не уши, а я;
вот ссылка, мужик дело говорит, правда, про геморрой, но ты тоже послушай
«Гугл», само собой, устало и ожидаемо сообщил, что у меня терминальный рак ушей.
Конечно, я прибегала и к менее очевидным способам решения проблемы: сходила к доктору, который посоветовал мне спать на спине (отвергла в связи с невозможностью спать в такой позе в отсутствие почетного караула у изголовья моего икеевского ложа), и купила ортопедическую подушку с неровным краями и аккуратным овальным кратером посередине, в который, по замыслу производителя, полагалось бросать дневную суету, постыдные воспоминания прошлого и уши. Последние задумки не оценили, привычно и уютно скрутились в улитку и отнялись.
К этому моменту я стала подозревать, что во всех моих жизненных трудностях, похоже, виноваты уши. Цитата требовала немедленного оформления в «Заметках», где я слегка подула на буквы курсивом, передумала и посадила их на ветку ровного подчеркивания.
Вышло очень красиво:
Кажется, во всех моих трудностях виноваты чертовы уши.
Дамбо.
Проворочавшись так полночи, не чувствуя левого уха, но чувствуя неконтролируемое желание рисовать подсолнухи, я решила, что так больше продолжаться не может, на всякий случай посмотрела видео мужика с геморроем и пошла в «Макдоналдс».
Двадцать наггетсов решено было уничтожить через дорогу от «Макдоналдса», на диком пляже. Он и в сезон не пользовался популярностью из-за каменистого берега и слишком резкого перехода к бездонью, а сейчас и подавно.
Чуть поодаль от меня копошился у воды какой-то человечек. Больше никого.
Море то и дело подбегало к моим ногам, вежливо предлагая очередной гладкий камень: этот надо? а этот? Над ним нависало глазастое звездное небо, то здесь, то там прикрывая какие-то из своих миллиардов глаз прозрачным платочком облаков. Звездное небо… Я машинально поскребла пальцем ухо.
Какое-то время я наблюдала за одинокой фигурой, но скоро мне стало холодно и скучно, и я пошла знакомиться. Я начала ненавязчивый смол-ток вопросом, не хочет ли он наггетс, он ответил, что не хочет, и взял два. Я протянула кисло-сладкий соус. Рыбачите? Русалку, говорит, ловлю, она у меня двадцать лет назад зуб золотой украла, они по ночам сюда приплывают, я ловушку ставлю. «А вам, случайно, уши спать не мешают?» — почувствовав потенциал, воодушевилась я. Он очень серьезно ощупал свои уши, тщательно сверился с ощущениями и ответил, что не мешают, затем сказал, что он Петрос, и протянул руку для рукопожатия прямо в коробку с наггетсами и рукопожал еще два из них. Так мы стали лучшими ночными друзьями.
Каждую ночь я ритуально забегала в «Макдоналдс», брала что-то навынос и шла на берег. Петрос расставлял колышки и разматывал сеть. Иногда он протягивал мне длинную палку и леску и просил закрепить одно на другом. Я накручивала леску, он сидел рядом и быстрыми привычными движениями сплетал хитроумные узелки на веревке. Потом шел к воде, не спеша привязывал веревку к кольям, развешивал сверху сеть, забирал у меня палку с леской, привязывал к ней колокольчик и прикреплял его на дальнем углу ловушки. Затем он возвращался, садился рядом, и мы, стараясь не шуршать бумажным пакетом, доставали еду и молча следили за ловушкой.
Одной из ночей мы сидели на берегу (сегодня макфлурри с карамельным сиропом), и я спросила Петроса, что будет, когда он поймает русалку. Заберет свой зуб. А если его у нее нет, если она его уже давно потеряла? Не потеряла, он у нее во рту, Петрос помнит, как и куда именно русалка его вставила. А если это не та русалка? Та, она единственная на этот пляж приплывает, другим дно каменистое не нравится, а она любит, об него приятно хвост чесать. Но Петрос, а если она не захочет отдавать зуб? У Петроса есть секретный прием, надо русалку пощекотать, она рот от смеха откроет, тут он свой зуб и заберет. А если она уже давно умерла? Русалки живут тысячу лет. А если она слишком близко подплыла к лодке и ее разрубило винтами? У русалок плотная кожа и раны, даже самые глубокие, заживают мгновенно. Я про вас книгу напишу, простодушно пригрозила я. Он пожал плечами, поставил картонный стаканчик на землю, встал и пошел к ловушке.
Петрос не раздражался от количества и качества моих вопросов. Он никогда не задумывался над ответом, мне ни разу не удалось загнать его в тупик. Он точно знал, что делать, когда русалка попадется в его ловушку. А главное — он точно знал, что она попадется, в этом не было ни капли сомнения.
И однажды так и произошло. Естественно, я все пропустила и когда неспешно вплыла на пляж, Петрос уже бежал мне навстречу, держа перед собой, как факел, золотой зуб. Оба, и зуб, и Петрос, восторженно сияли в свете луны.
Хотелось бы мне, чтобы эта история закончилась именно так, но правда в том, что через какое-то время мне надоел и Петрос, и «Макдоналдс», и русалки. Спать я стала лучше, морской воздух, как-никак. Уши по-прежнему ведут себя отвратительно, еженощно закатывая мне акробатические истерики. Но рассказ я все-таки написала. И книгу напишу когда-нибудь.
