Кутерьма японских свечей[1] меня всегда завораживает. Красно-зеленые пары́, поднимаясь и опускаясь, создают затейливый орнамент. Ралли ассоциирует с зажигательной румбой, волатильность — с элегантным английским вальсом. Но сегодня биржевой индекс, уведший свое многочисленное хозяйство в боковик, сделал полюбившееся зрелище унылым вечером провинциального ДК. Акции и облигации, рассевшиеся вдоль стенки, с завистью взирают на гордые собой депозиты, принарядившиеся в новую ключевую ставку.
«Трейдер из меня тоже так себе», — думаю я, лениво двигая мышкой, чтобы вызволить из лап Морфея операционную систему. — Финансовые валентинки опять летят мимо».
Задремавший было монитор отражает небритую физиономию раннего скуфидона[2] в растянутой футболке. В силу возраста обязательные для данного персонажа залысины пока отсутствуют. Хотя четверть века уже за плечами.
— Все спекулируешь?
Пропускаю появление в проеме знакомой фигуры.
— Лучше помоги матери сетки разобрать.
— Иду уже. — Фиксирую заявки на облюбованные позиции и, нащупав под стулом стоптанные тапки, выдвигаюсь на встречу с продуктовой корзиной.
— Стесняюсь спросить: какого рожна не в институте? — У матери так и не прижилась модная в свое время трансформация вузов в университеты и академии.
— Так Валерий Николаевич уехал, вернется — будем тему для диссера дорабатывать. Думаю взять его любимые спироидные передачи.
— И когда сие счастливое для мирового научного сообщества событие случится?
— Ну, месяца так через полтора, — оптимистично вру, пытаясь пристроить недоумевающую курицу к завакуумированному прошлогоднему урожаю.
— Будешь все это время бока пролеживать? — настырно допытывается родительница, раздраженно грохая дверцами шкафчиков.
— Так что-нибудь придумаю, подработку найду. — Захлопываю осознавших бесполезность сопротивления флору и фауну. — В курьеры в крайнем случае подамся. Хотя, на мой взгляд, мне и на финансовом рынке есть чем заняться.
— Фрэнк Каупервуд прямо, — фыркает вошедшая в раж мать. — Работают руками, а кто не может — головой. Признайся просто, что бездельник и шевелиться лень.
— Труд сделал из обезьяны человека, а из коня транспорт, но это кому как повезет. Тебе, я смотрю, подфартило. Много в своей школе наработала?
От дальнейшего накаляющегося диалога меня спасает настырный звук колокольчика. Ретируюсь в свою комнату. Так и есть. Сработал тейк-профит у золотодобытчиков и нефтяников. «Полюс» или «Норникель»? Маленький «хомячок» с ограниченным бюджетом и две огромные махины с триллионными оборотами. Лихорадочно советуюсь с другом «Яндексом». Страшно. Мысленно перекрестившись, тыкаю пальцем кнопку «Продать». Приложение, ехидно хихикая, показывает сумму, появившуюся в разделе «Валюта». Расслабляюсь. Ну, хоть что-то. На мороженко себе, и матери какую-нибудь ерунду купить надо. Чтоб не разорялась.
Браузер по привычке перебрасывает на сайт последнего поискового запроса. Миленькие бело-желтые модульные домики на фоне бесконечных сопок и цветущего багульника, карта месторождений и чеканный, как с древней монеты, мужской профиль в разделе «Вакансии». Прикольно, им требуется инженер-механик.
— Артель старателей «Золотой полюс», — отвечает трубка женским голосом возраста начальника отдела кадров.
— Я по поводу работы, — пытаюсь побороть неожиданно появившееся косноязычие.
Одним вздохом подтверждаю наличие профильного образования, гражданства и пугающих меня в детстве СНИЛС и ИНН.
Отвергнув Читу, Магадан и Хакасию вследствие их некоторой удаленности, решаем осчастливить максимально близко расположенную область. Тем более завтра именно оттуда, из Кемерово, отправляется группа. И она, если я, конечно, соглашусь, заберет меня с привокзальной площади.
Кадровичка исчезает в сотовой пустоте, а я — в шкафу в поисках удостоверения личности.
— Далеко на ночь глядя? — Мать отрывает взгляд от своих нескончаемых тетрадей.
— На работу, как тебе хочется.
— Судя по часам, не иначе как в стриптиз?
Хлопаю дверью. Достала!
Развив скорость железнодорожного экспресса Пекин — Гуанчжоу, успеваю вытряхнуть из автомата вожделенный билет, резво вспрыгнуть на подножку и даже усадить свое плотное, как у баснописца Крылова, тело на боковой диванчик. Поезд, поиграв бицепсами автосцепок и потоптавшись на месте, отправляется на северо-восток. Чувствую себя Картером Уэзерби (надеюсь, мне не придется лишать жизни менее расторопного магистра искусств).
Кемерово встречает небольшой станцией с лупоглазым вокзалом, традиционно выкрашенным в цвет «яиц странствующего дрозда». До встречи с золотоискателями остается еще пара часов. Дабы не проспать, посвящаю остаток ночи изучению двери местного постоялого двора с громким названием «Гостиница “Smart Hotel Кемерово”». Воспользоваться круглосуточной стойкой регистрации, микроволновой печью и чайником в номере не позволяет врожденная прижимистость.
Ровно в восемь зимнее солнце, нехотя отпускающее ночь за истончающийся горизонт, обнаруживает одинокий серенький фургончик, именуемый в народе «буханкой». Направляю себя к топчущимся около него разноразмерным мужичкам.
— Евгений, — здороваюсь традиционным среди джентльменского населения земли рукопожатием.
— Иван Иванович, — представляется широкий. — Вы, как я понимаю, механик? У нас парк хоть и старенький, но спасибо ребятам, — Иванович кивает в сторону своего попутчика, — в нормальном состоянии.
— Виктор, — представляется отнесенный начальством к ребятам второй, пригласительным жестом распахивая дверь в нутро детища уральского автозавода.
Спотыкаюсь в темноте о железку, занимающую добрую часть салона.
— Это мы гидрораспределитель на участок везем. Сами понимаете, запчастей для «возрастных» специализированных машин уже нет и в самой Японии, вот и крутимся по мере сил. Вы же поможете нам его установить?
Понимая, что просьба начальника — это вежливый приказ, покорно вздыхаю.
— А как золото копать? Земля-то мерзлая. — Решаю проявить любознательность, вызвав радостный смех пассажиров.
— Вы, Евгений, наверное, не в курсе. Сейчас, в конце февраля, заезжают специалисты, которые начинают готовить технику. После этого «довскрываем» полигоны. А непосредственно к промывке приступаем в июне и заканчиваем в октябре.
Чувствуя себя идиотом, закрываю рот, обиженно высматривая что-то в заснеженных (чудо для нашей недозимы!) соснах.
Раздирая фарами хмурое утро, машина пробирается вглубь тайги.
Пригревшись, мы с распределителем плечом к плечу мирно клюем носом. Мечусь по сну с активностью рекламного Брейтенбихера, бряцая золотыми слитками в карманах необъятного пальто с пелериной.
Наконец, хрипя бронхами масляной системы, машина останавливается.
— Приехали, автоматург. Станция назначения — Московка.
Выползаю, разминая помятые железным соседом ноги. Несмотря на общие со столицей буквы, деревня являет собой уголок, брошенный судьбой на задворки Вселенной. Дряхлые лачуги, по недоразумению именуемые домовладениями, невнятного назначения хозяйственный корпус и сгрудившаяся стайка техники. Три экскаватора, автоцистерна да задумчивый бульдозер-аутист. Негусто.
Пыхтя, вытаскиваем притаившуюся в надежде, что про нее забудут, запчасть. Реципиент отстраненно взирает на нашу возню.
— Давай, Женек, дерзай, а нам с начальством еще смотаться на участок надо, потом тебя заберем. — В руки мне падает кейс с инструментом.
— Хорошо, — киваю, с откровенной тоской взирая на удаляющийся снегоход.
Кстати, а откуда они его взяли? Неужели в этой зоне отчуждения есть люди?
В напряженном труде и превозмогании, мне кажется, проходит полвека. Наконец распределитель, капитулируя, позволяет себя установить. Подключаю манометры. Ну, старик, не подведи.
Заводимся, пускаем сизые клубы дыма, пугая самих себя ядовитым облаком.
Джойстик вправо-влево, смотрю на давление. Нормально. Я — молодец.
«И ты тоже», — глажу канареечный бок бульдозера. Тот мурчит с упоением великоразмерной кошки. Следующие два часа нерационально жжем бензин, штробя нашими телами снежный наст, пока эйфория не сменяется конкретным оледенением конечностей.
Выбросившись из кабины, начинаю размашистыми шагами кружиться вокруг вверенной техники. Теплее не становится, кроссовки надежно приморожены к ступням. Переходя с рыси на галоп, натыкаюсь на чей-то пронзительный взгляд. Наблюдающих за физкультурным непотребством двое.
Огромное рыжее чудище, пускающее слюни, предположительно собака, и монументальное тело в безразмерной, неопределенного цвета хламиде, предположительно принадлежащее женщине.
— Герка меня сюда притащил. — Местная амазонка старается перекричать не желающий успокаиваться бульдозер. — Что спокойствие нарушаете?
— Я тут технику починяю, — мямлю колоритному дуэту, незаметно продвигаясь к спасительному водительскому месту.
— Кончай козлом скакать, глуши тарахтелку — и пошли. Только след в след иди, а то провалишься.
Угрожающий «гав» значительно увеличивает скорость принятия решения.
Чувствую себя железным дровосеком в компании Страшилы Пестрого и Льва. Надеюсь, мы идем не к семи подземным королям.
Изба, куда меня конвоировали, оказывается неожиданно крепкой, бревенчатой, с наличниками, а главное — с трубой, из которой поднимается многообещающий дым.
«Тепло». Организм, не до конца подвергшийся криогенной заморозке, напрочь отвергнув потенциальную опасность, рвется навстречу спасительному источнику.
— Ну, вырядился ты, в натуре: штиблеты прям «зима-зима». — Вызволенная из своего одеяния тетка неопределенного возраста смотрит на меня неожиданно яркими глазами.
— «Баффин», вроде до минус сорока выдерживают.
— Ну, это если настоящие канадские, — демонстрирует познания новая знакомая. — А не пойми что из провинции Цзянсу. Возьми, переодень эти пока. — Протягивает огромные пуленепробиваемые валенки. — От мужа остались.
«У нее еще и муж мог быть!» Рыскаю взглядом по стенам, где, по расчетам, должна находиться фотография усопшего.
— Да не менжуйся: жив он, уплыл просто.
— Куда?
— Да у нас тут летом на Кие туристы тусуются, вот и прицепился к одной. Не могу, говорит, уже больше в этой глуши жить. Цивилизации хочу.
— И как вы теперь тут одна?
— Дочь из города по теплу иногда наведывается на сеанс «деревенского релакса». Вон мастифа мне притащила, сказала: жрет много.
— И не страшно? Женщина же…
— Ну, это ты тонко подметил! — весело хохочет хозяйка. — Ладно, давай руки там из крана ополосни — и за стол.
Дзинькает микроволновка, на столе появляется блюдо огненно-горячих беляшей и громадная кружка чая с плавающими обломками чайной плантации.
Домовладелица, глядя на спринтерскую скорость поедания, вздыхая, ставит перед моим носом новую порцию. Оттаивая, меняю цвет, как застигнутый врасплох хамелеон.
Женщина заваривает себе чай, сыпанув прямо в кружку заварки.
— Не люблю я эти ваши чахлые суррогаты в пакетиках, — перехватывает мой взгляд. — Еще со времен экспедиций. — Ставит на стол, усаживаясь напротив.
— Давай теперь знакомиться, все какое-то развлечение. Я — Евгения Георгиевна.
— Женя.
— Скажи-ка мне, тезка, какая нелегкая тебя занесла в наш медвежий угол?
Осоловев от тепла и еды, захлебываясь эмоциями, начинаю рассказывать о проваленной практически диссертации, смешной цифре аспирантской стипендии, затянувшейся на неприличное время сепарации и поставленной на стоп личной жизни.
Жалость к себе любимому раскаленным шаром аккумулируется где-то в области переполненного желудка, подкатывает к горлу, является на свет подозрительной влагой на лице. Синдром вагонного попутчика накрывает с головой.
Евгения Георгиевна невозмутимо делает глоток за глотком. И только после того, как с последним всхлипом сеанс моего душевного стриптиза заканчивается, ставит посудину на стол. Молчим.
— Вот что я тебе скажу, послушав твою сагу. Проникновенную. Диссертацией ты из себя ученого не сделаешь. Амбиции, молодость, стремление доказать, что ты, как у вас сейчас говорят, в «топе». Толку-то? Науку конкретно развивать надо, а не гранты осваивать. Мендель у себя под окном горох на грядке сажал, чтобы законы генетики доказать. Не поверишь, наверное, у меня в шкафу аттестат о присвоении ученой степени кандидата наук сколько лет пылится. Даже тему помню: «Минералого-геохимические особенности золотосульфидного месторождения Куронах».
— Это где? — удивленно поднимаю глаза.
— Восточная Сибирь. Якутия. Да и потом двенадцать лет по полигонам. Потому и числюсь теперь в пятьдесят три молодой пенсионеркой.
— Я думал, вы старше, — не успеваю прикусить себя за язык. — Простите.
— Сама себя в зеркало каждый день вижу, не извиняйся. Земля в обмен красоту забирает.
— А здесь как оказались? — Чтобы замять неудобство, стремительно меняю тему.
— Природа покорила. Все, кто в нашей Московке побывает, влюбляются в это место. В Талановой вода хрустальная. Хариус, ягоды летом немерено.
Евгения Георгиевна мечтательно причмокивает губами.
— Да, чуть не забыла спросить. Ты там все сделал? — кивает она в сторону леса.
— Угу.
— Паршиво, — неожиданно расстраивается собеседница. — У «полюсовцев» на девяносто дней приостановка, потом опять начнется.
— Что начнется, — смотрю с удивлением. — Так это ж — деньги, людям работа нужна. Вы же сами из них.
— У нас тут, как местные говорят, камнем в золотое кинешь, в золото попадешь. Поэтому и копают, копают. Нелегалов развелось. Когда Аман Гумирович губернатором был, в узде всех держал, боялись.
Герольд, до этого мирно лежащий на полу, поднимает лохматую голову, и через несколько минут безмятежную тишину разбивает шум приближающегося мотора.
— Вот, не забыли про тебя. Так что сдавай пимы.
— А как же вы?
— Заело. — Женщина беззлобно шлепает меня по затылку. — Я не одна, у нас здесь почти сорок дворов. Вон через дорогу шаманы живут, Глеб и Алена. Духов богатства приманивают. Так что дозимуем… Да, и еще о твоих проблемах. Пресловутая личная жизнь. Судьба, как моя бабушка говорила, за печкой найдет. Ты только глаза иногда поднимай на людей, а то вдруг мимо счастья пройдешь. И к родителям милосерднее быть стоит, время само все отсепарирует…
— Смотрю, оживил бедолагу. — Усталый Витек кивает в сторону застывшего с радостной улыбкой бульдозера.
— Угу
— К нам не надумал?
— Решать буду, — уклончиво пожимаю плечами.
— Ну, давай, пара недель еще есть. За этот ремонт заплатим обязательно, номер карты начальнику скинь. А соберешься — милости просим, у нас, старателей, особое братство. Не пожалеешь, копеечку поднимешь…
Трясемся обратно. Растянутые экспандером сутки, разные люди. У каждого своя правда. И я глупый, неуклюжий, неуместный в их мире.
Скребущее чувство незакрытого гештальта. Всматриваюсь в дисплей телефона, гипнотизируя сеть.
— Жень, что случилось? У тебя все нормально?
— Все хорошо, мам, я вчера вылетел без объяснений… На полюс ломанулся.
— Медвежонка Умку спасать? — улыбается мама. — Ты, когда маленький был, все время колыбельную просил спеть. «Ложкой снег мешая, ночь идет большая, что же ты, глупышка, не спишь…»
Почему-то опять щиплет в глазах:
— Я скоро буду. Ты без меня не ложись, мы еще чай попьем… С беляшами.
[1] Японские свечи — вид интервального графика и технический индикатор, применяемый главным образом для отображения изменений биржевых котировок.
[2] Скуфидон — сленг, мужчина средних лет, не ухаживающий за своей внешностью и зачастую склонный к полноте и (или) раннему облысению.
