Сухбат Афлатуни. Катехон. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2024
Свастика веры стянула лица.
Вавилонская азбука налипла на пальцах.
Современная русская проза не испытывает недостатка в исторических романах. Их писали и пишут А. Иванов, Г. Яхина, Л. Юзефович и «кто только не», однако немногим авторам достает смелости и образования всерьез взяться за роман историософский, то есть поговорить не о событиях как о сеттинге или образе коллективной памяти, но о принципе, которых их организует.
Евгению Абдуллаеву (он же Сухбат Афлатуни) этой смелости хватает, и хватало всегда. В книгах «Поклонение волхвов», «Великие рыбы» и «Рай на земле» он с переменным успехом сочетает историческое с метафизическим и религиозным, подчас восходя (или опускаясь) до настоящих притч внутри сложноустроенного поэтического эпоса. Его новый роман «Катехон» — не исключение. Как часто бывает у Афлатуни, повествование до краев наполнено философской и исторической фактурой и поделено на принципиально разнородные части.
В первой из них читатель погружается внутрь сознания главного героя Фархада (Сожженного), страдающего опухолью мозга экскурсовода из Самарканда, который одержим поиском Катехона — сущности, способной удержать течение времени и отсрочить конец света. Это своего рода жизнеописание эпохи нейросетей, ироничная постмодернистская окрошка из имен и концептов, которыми питается сознание шизофреника Фархада. Вторая же часть выходит вовне и пересказывает «записи» Анны, переводчицы из Эрфурта, чьи бытовые отношения с Сожженным раскрываются в понятном конфликте «гений и его заурядная жена». Здесь даются реалистичные корреляты фантомов и образов в мозгу Фархада, которые в первой части шли без объяснений.
Катехон, о котором мечтает сверхэрудированный Фархад, — расширенная до абсолюта христианская концепция из послания апостола Павла: «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь». Удержание от конца света для Сожженного равносильно полной остановке времени, буквально гётевское «Остановись, мгновенье!». Проводя читателя по своему сознанию, экскурсовод (у Афлатуни кто-то наподобие библиотекаря Борхеса в сокровищнице современной культуры), акцентирующий роль личности в истории, представляет в своем походе линейку лиц того же типа, к которому себя относит: доктор Фауст, Гегель, Ленин, Маркс, Ницше и т. д. Все эти люди и их сюжеты переплетены с жизнью Фархада — он ассоциирует себя с ними, отчего легко переносится то в средневековый Наумбург, то в родной советский Самарканд, то в фашистскую Германию, принимая облик всех фаустов всех эпох. Географическая подвижность характерна для Афлатуни, который в каждом романе сплавляет среднеазиатскую культуру с европейской — кстати, в сознании Сожженного особую роль играют его «двойники», дистиллированные национальные типы, Турок и Славянин (позже появляются Немец и Грек). Есть в романе и очевидно автобиографические фрагменты, касающиеся учебы Фархада в Узбекистане времен перестройки и распада СССР, живописное изображение Алайского базара в Ташкенте и вообще немало фактуры, знакомой Афлатуни — выходцу из Ташкента.
Фархад (как и его автор) меняет имя, но намного чаще и беспощаднее: Томас Земан, Ирис Мирра, Иван Ильин… «Имена — это маски, которые мы надеваем на вещи», — говорит он, не стесняясь перенаряжаться. Конечно, Сожженный открыто скучает по средневековой и классической эпохам, в которых «все что-то означало»: он знает, что в его реальности прочная спайка знака и смысла уже не гарантирована — на ее месте кипит постмодернистская игра в отсылки, метафоры и соположения, которой он как экскурсовод занят профессионально.
«— Как-то у тебя все в одну кучу. История, кофе, Моцарт, Высоцкий.
— А жизнь и есть куча».
Куча знаний — куча симулякров, разумеется. Сожженный хорошо ориентируется в ней, умеет нырять в эту гущу и забавляться нанизыванием бусин на нити, осязая зыбкость каждого произносимого слова. С его легкой руки (как когда-то у Курехина в перформансе «Ленин — гриб» или у профессора Фоменко) текст расстреливает читателя эзотерическими и псевдонаучными концепциями — они называются здесь трактатами.
Обилие иронии и вылазок за четвертую стену подсказывает, что в лице (то есть в мозгу) Фархада перед нами остроумно сделанная развертка любого современного мышления. Им обладает человек информационного общества, чье сознание раскалывается от перенаселения отчужденными и вульгарно понятыми масскультурной историей и философией: «все смешалось» в этом ризоматическом доме. В концентрированном виде такой Сожженный способен дочиста мифологизировать свою жизнь, назвать себя Сожженным, придумать себе средневековую казнь в современном Евросоюзе и, по мотивам имен из своей памяти, бесконечно сочинять «трактаты», главным из которых станет трактат о катехоне, абсурдно тотальная вариация старой богословской идеи.
Противоречия книги начинаются в тот момент, когда это детально воссозданное шизофреническое житие, написанное о самом себе современным мозгом, автор вдруг начинает заявлять всерьез. Сравнительно «реалистическая» вторая часть о семейной жизни Фархада в постсоветском пространстве протекает уже вне Сожженного, в тексте пропадают текучий монтаж фрагментов и скачка по эпохам и сюжетам, а хроника его отношений с женой оказывается буквально агиографической, превращает Фархада в «современного мессию» (как ничтоже сумняшеся пишут в анонсе издательства «АСТ»). Не обходится даже без прямых аллюзий на Христа:
«…Он целовал ее, она отворачивалась. Потом смазывала его ноги подсолнечным маслом.
— Надо было елея еще вчера в церкви взять, — говорил он, глядя в потолок».
К концу книги герой окончательно становится водолазкинским Лавром, из-за опухоли расстается с женой, удаляется в пустыню, начинает возделывать сад и чудесным образом исцелять местных болящих молитвой. «“Помолись о них”. Он послушно помолился. Окропил водой. <…> Через два дня приехали двое из кишлака. Сказали, что больная почувствовала облегчение, стала вставать и заниматься хозяйством».
Закономерным образом и катехон, и мессианство, и байроническое представление о роли личности в истории тоже превращаются в авторскую декларацию. Из многослойного исследования роман ни с того ни с сего становится однослойным высказыванием — Афлатуни, как в прошлых работах, ищет метафизику истории и находит ее в проекте катехона, проекте имперском и теократическом. Среди прочего получается, что националист и идеолог русского фашизма Иван Ильин (фантомное прозвище Фархада) упоминается тут всерьез как одно из имен современного мессии. А понимание Гегеля «справа» в интерпретации Афлатуни возвращает читателя в старую притчу о хождении Абсолютного духа по мукам Истории.
«— Опять бомбят! — Немец резко отложил смартфон.
<…> — И единственный, кто мог бы как-то весь этот идиотизм остановить, прячется в пустыне.
— А может, он и останавливает.
— Катехо́нит?
— Да. И другие».
Катехонить, оказывается, можно не шутя. Перечислить вдобавок к «остановке времени» и Ильину остальной круг чтения Фархада-резонера — и мы получим портрет поклонника Александра Дугина (кстати, редактор националистического портала «Катехон»), живущего, по заветам упомянутого в романе Фукуямы, в либеральном «конце истории» и, вероятно, ищущего спасения в многонациональном евразийском катехоне, в котором сплавились бы народы, противостоящие однополярной гегемонии ЕС и США.
И ведь Сухбат Афлатуни действительно и восточный, и западный писатель в профессиональном смысле слова — вот только бедная политическая метафизика, проросшая сквозь поэтичную ткань его текста, сквозь все богатство кругозора и остроумие диалогов влюбленной пары Фархад — Анна, обедняет роман до абстрактного. Великолепная первая часть, стилистика которой на каждом шагу обыгрывает свое современное происхождение, уступает место древнему, почти иезуитскому пафосу второй. Пусть Афлатуни обернул свой дугинистский катехон в ироничный современный язык, книга отлично написана, и в ней есть над чем посмеяться — но этот смех лишь бесславно валится на плоское евразийское поле ненужных экспериментов.
