Л.
 Нечего и сказать: так хорошо зимой,
 зависти даже нет, смотря на дрозда-кочевника.
 А ты говоришь со мной, зачем говоришь со мной,
 слушай дыханье звезд и дыханье ельника.
  
 И там хорошо, и там синим горят иголки,
 ночь спускается гулкая, девственная, и слух
 не напрягая, можно услышать: волки,
 как в позапрошлом веке по снегу шурх, шурх.
  
 Можно увидеть — расфокусируй зренье:
 ночная в снегу деревня,
 другая в снегу страна.
 Все голубое, белое (это луны сиянье?).
 Курятся трубы медленно. Холод и тишина.
  
 Только все время сравнивай и находи различья,
 сопоставляя издали, помня обратный путь,
 чтобы назад вернуться. Тихая моя, птичья,
 мы проживем с тобою как-нибудь, как-нибудь. 

* * *

 Смотреть на снег. Теперь так мало снега.
 Вот правда: и не выпросить его.
 Да и зима не та, не та.
 Нет света. Голубого света.
 Как будто изменилось вещество,
 как будто самый воздух изменился,
 и темнота сочится между веток,
 и заполняет мешковатый двор.
 Как выдержать немую эту сцену,
 натянутую леской рыболовной: кто там,
 на том конце циклона?
 Антониони, Господи прости!
 Слеза на санках едет с небосклона,
 слеза, как шар, катится по пятам
 и знает цену себе, покою.
 Так сердце колет:
 лежишь в сосновом
 лесу просторном —
 и тихо и тепло:
 иголки мертвые летят на грудь.
 Наверно, лечат.
 Лежишь и ждешь, когда засыпет снег,
 когда засыпет снег, и станет легче.  

* * *

 В поисках волны и молитвы
 Идешь и идешь
 Якорь груди
 Моряк сухопутный
 Прощание на рассвете 
 Дождь
 И как выстрел
 Лязг первого стрекозы-трамвая
 Всё
 Рассекай материк
 Лоснятся степи
 Болят как глаза озера
 И ничего не бывает кроме
 Памяти —
 Зимней птицы 

* * *

  I.
 В ноябре остается не много добра:
 поздних яблок — фонарики,
                   мягкий подмерзший шиповник.
 По садам (что-то прошлое)
                        в балку спускаешься —
 птица! — оживляет ландшафт
 и маячит, как мушка в глазу.
 По следам — и — свои оставляешь следы —
 робкой памяти светлую мету.
 Балка в балку впадает,
                               дальше и дальше —
                                                     в реку́:
 и, влекомая долгой разлукой,
                                          стекает, как песня.
 II.
 След размок.
 Зов, серебряный, сте́пи.
 Солнце, разыгравшись к обеду, слепит,
 рассыпается всеми твоими слезинками
                                    в поздней моей траве.
 Звон переливается в голове,
                                  как грусть — из кувшина.
 Ни души вокруг,
 лишь в овраге
                     черемуха и крушина.
 ломкие пальцы
                    лучи лучи ветки
               п р о с т р а н с т в а
 зверь осторожный
                     сердце болит
 И надо всем, как водокачка в деревне
                                                           ветер
                                                             древний,
 верный его гранит. 

* * *

 Слишком долго нет солнца
                               и глубока тишина.
 Оберегал, золотое, — оно обмякло, как яблоко.
 Страсти и ревности лишена
                                    эта женщина —
                                         не жена —
 шляпка цветка:
 сама себе солнце и облако.
 Шелк всех отвергнутых —
 теплая поздняя осень.
 Зелень озимая.
 Тяжелый лосиный след.
 Как будто мутный стеклянный шар
                                          выпадает из рук,
 но остается висеть
 серый его свет —
 как молчанье после случайного секса:
 сразу — беззащитна, слаба
                                        — и —
                                              уменьшается, уменьшается,
                                                                                  сжимается
 до капли пота, которую смахиваешь со лба.